ГЕГЕЛЬ И ПРОБЛЕМА СПОСОБНОСТЕЙ

Эвальд Ильенков

Про­бле­ма спо­соб­но­стей — одна из самых ост­рых и акту­аль­ных тем совре­мен­ной педа­го­ги­ки и пси­хо­ло­гии. Как тако­вая, она нуж­да­ет­ся в осо­бен­но остром тео­ре­ти­че­ском ана­ли­зе. Дело в том, что любая педа­го­ги­че­ская кон­цеп­ция спо­соб­но­стей (а ста­ло быть, и путей их фор­ми­ро­ва­ния) явно или мол­ча­ли­во исхо­дит из ряда обще­фи­ло­соф­ских пред­по­сы­лок, при­ни­ма­е­мых отча­сти по тра­ди­ции, отча­сти — под вли­я­ни­ем авто­ри­тет­ных фило­соф­ских систем, т. е. в боль­шей или мень­шей сте­пе­ни некри­тич­но. Отсю­да воз­ни­ка­ет внут­ри педа­го­ги­ки мас­са труд­но­стей и раз­но­гла­сий, прин­ци­пи­аль­но не могу­щих най­ти свое реше­ние в пре­де­лах самой педа­го­ги­ки. Про­бле­ма «спо­соб­но­стей» при­над­ле­жит как раз к их чис­лу.

Нач­нем с опре­де­ле­ния само­го поня­тия «спо­соб­ность». Уже тут заклю­че­но нема­ло неяс­но­стей, внешне выра­жа­ю­щих­ся в крайне неод­но­знач­ном упо­треб­ле­нии сло­ва «спо­соб­ность». Под этим тер­ми­ном име­ют в виду:

1) акту­аль­но-реа­ли­зу­е­мое уме­ние совер­шать дей­ствия-опе­ра­ции опре­де­лен­но­го рода;

2) чистую потен­цию, чистую воз­мож­ность усво­ить схе­мы этих дей­ствий, научить­ся стро­ить свои дей­ствия в согла­сии с ними;

3) неко­то­рую «пред­рас­по­ло­жен­ность» инди­ви­да к той или дру­гой осо­бен­ной сфе­ре дея­тель­но­сти (к мате­ма­ти­ке, к музы­ке, к поэ­зии и т. д.) — в этом слу­чае «спо­соб­ность» ста­но­вит­ся сино­ни­мом «талан­та», «ода­рён­но­сти», т. е. сте­пе­ни раз­ви­тия дан­ной спо­соб­но­сти у дан­но­го инди­ви­да. Все эти три (по край­ней мере) аспек­та посто­ян­но пере­пу­ты­ва­ют­ся меж­ду собой, что никак не спо­соб­ству­ет ни вза­и­мо­по­ни­ма­нию, ни пони­ма­нию про­бле­мы по суще­ству дела, так как ими опре­де­ля­ет­ся как направ­ле­ние иссле­до­ва­тель­ско­го вни­ма­ния, так и резуль­та­ты иссле­до­ва­ния.

В самом деле, если вы под «спо­соб­но­стью» пони­ма­е­те реаль­но осу­ществ­ля­е­мое уме­ние дей­ство­вать с пред­ме­та­ми опре­де­лен­но­го рода, то отве­тить на вопрос: «Что такое спо­соб­ность?» — зна­чит обри­со­вать реаль­ный спо­соб дей­ствий чело­ве­ка по его пред­мет­но­му соста­ву.

Это зна­чит иссле­до­вать «спо­соб­ность» имен­но в тех, и толь­ко в тех ее инва­ри­ант­ных момен­тах, кото­рые никак не зави­сят от инди­ви­ду­аль­ных осо­бен­но­стей лиц, ее усва­и­ва­ю­щих и ее реа­ли­зу­ю­щих.

Если же под «спо­соб­но­стью» пони­мать ту сово­куп­ность антро­по­ло­ги­че­ских, типо­ло­ги­че­ских или инди­ви­ду­аль­ных осо­бен­но­стей чело­ве­ка, кото­рая поз­во­ля­ет ему (или, наобо­рот, пре­пят­ству­ет) усво­ить и прак­ти­ко­вать извест­ный спо­соб дея­тель­но­сти («спо­соб­ность» в точ­ном смыс­ле сло­ва), то речь, есте­ствен­но, будет идти уже совсем о дру­гом. Еще даль­ше от про­бле­мы спо­соб­но­сти, как тако­вой, уво­дит жела­ние понять, поче­му в дан­ном инди­ви­де дан­ная спо­соб­ность реа­ли­зу­ет­ся лег­ко, сво­бод­но — «талант­ли­во», — а в дру­гом — труд­но, мучи­тель­но, «без­дар­но». В этом слу­чае речь лишь вер­баль­но идёт о «спо­соб­но­сти», а на самом деле — толь­ко о сте­пе­ни ее усво­е­ния дан­ным лицом (и тогда тер­мин «спо­соб­ность» ста­но­вит­ся про­сто сино­ни­мом «талан­та», «ода­рен­но­сти» и про­чих труд­но опре­де­ля­е­мых эпи­те­тов).

Наме­рен­ное или неволь­ное сме­ше­ние этих трех оче­вид­но раз­ных аспек­тов педа­го­ги­че­ской про­бле­мы и выра­жа­ет­ся в неустой­чи­во­сти упо­треб­ле­ния тер­ми­на «спо­соб­ность».

(Эта неустой­чи­вость про­яв­ля­ет­ся либо в сино­ни­ми­че­ском исполь­зо­ва­нии таких слов, как «Fähigkeit», «Begabung», «Anlage» в немец­ком язы­ке, либо в оче­вид­ной раз­но­род­но­сти пре­ди­ка­тов, при­пи­сы­ва­е­мых «спо­соб­но­сти» — «ability» — в рус­ском и англий­ском язы­ках; ведь ясно, что гово­рить об «умствен­ной спо­соб­но­сти» и рядом — о «врож­ден­ных спо­соб­но­стях» — это все рав­но что писать рядом две такие фра­зы: «Сло­во есть осмыс­лен­ный знак» и «Сло­во есть серия коле­ба­ний воз­ду­ха», думая, что речь идет об одном и том же…)

Дело, разу­ме­ет­ся, не в линг­ви­сти­че­ской пута­ни­це, а в неяс­но­сти пони­ма­ния самой про­бле­мы спо­соб­но­сти, в неяс­но­сти опре­де­ле­ния поня­тия.

В этом отно­ше­нии Гегель до сих пор чрез­вы­чай­но инте­ре­сен и поучи­те­лен. С одной сто­ро­ны, пре­дель­ная остро­та пони­ма­ния про­бле­мы, с дру­гой сто­ро­ны, зия­ю­щие про­ре­хи в ее реше­нии, заде­лы­ва­е­мые чисто вер­баль­но, сред­ства­ми чисто сло­вес­ной диа­лек­ти­ки. Про­ре­хи эти не менее инте­рес­ны, чем дей­стви­тель­ные заво­е­ва­ния Геге­ля в этом плане, ибо они очень точ­но очер­чи­ва­ют те вопро­сы, кото­рые педа­го­ги­ка обя­за­на раз­ре­шать совер­шен­но кон­крет­но и прак­ти­че­ски, не при­бе­гая к помо­щи «абсо­лют­но­го духа» и матуш­ки-при­ро­ды, не сва­ли­вая свою обя­зан­ность на них.

Преж­де все­го — о дей­стви­тель­ных заво­е­ва­ни­ях Геге­ля в пони­ма­нии под­лин­ной при­ро­ды чело­ве­че­ских дея­тель­ных спо­соб­но­стей. Основ­ная его заслу­га пред­став­ля­ет­ся мне в том, что он раз и навсе­гда раз­де­лал­ся с «робин­зо­на­дой» и утвер­дил взгляд на соци­аль­но-чело­ве­че­ские спо­соб­но­сти как на обще­ствен­но-чело­ве­че­ский фено­мен, как на кол­лек­тив­ные силы людей, коопе­ри­ро­ван­ных вокруг одно­го обще­го дела — вокруг про­из­вод­ства спе­ци­аль­но-чело­ве­че­ских форм жиз­ни. Все субъ­ек­тив­ные спо­соб­но­сти, т. е. все спо­со­бы дея­тель­но­сти, были пред­став­ле­ны им имен­но как кол­лек­тив­ные («все­об­щие») фор­мы, пере­жи­ва­ю­щие дей­стви­тель­ное раз­ви­тие в исто­рии. Субъ­ек­том «спо­соб­но­стей» здесь впер­вые был при­знан не инди­ви­ду­ум как тако­вой, рас­смат­ри­ва­е­мый в абстрак­ции от все­го того, чем он обя­зан обще­ству и исто­рии, а тот гран­ди­оз­ный «ансамбль» инди­ви­дов, вза­им­но воз­дей­ству­ю­щих друг на дру­га, кото­рый реаль­но и созда­ет поли­ти­че­скую исто­рию, и нау­ку, и искус­ство, и тех­ни­ку, и все осталь­ные уни­вер­саль­но-чело­ве­че­ские фор­мы куль­ту­ры.

Инди­ви­ду­ум же высту­па­ет в рам­ках этой кон­цеп­ции как нечто по суще­ству про­из­вод­ное, высту­пая как субъ­ект спо­соб­но­стей ров­но в той мере и тех гра­ни­цах, в кото­рых ему посчаст­ли­ви­лось при­об­щить­ся к раз­ви­тию все­об­ще­че­ло­ве­че­ской куль­ту­ры.

Гегель, далее, уста­но­вил чрез­вы­чай­но важ­ную для педа­го­ги­ки зави­си­мость меж­ду «онто­ге­не­зом» и «фило­ге­не­зом» чело­ве­ка, как «гомо сапи­ен­са», как «мыс­ля­ще­го суще­ства». В свя­зи с этим (осо­бен­но отчет­ли­во это обри­со­ва­но в «Фено­ме­но­ло­гии духа») пре­вра­ще­ние био­ло­ги­че­ской осо­би вида «гомо сапи­енс» в чело­ве­че­скую лич­ность пред­ста­ло перед его взо­ром как про­цесс при­сво­е­ния инди­ви­дом все­го богат­ства исто­ри­че­ски раз­вив­шей­ся обще­ствен­но-чело­ве­че­ской куль­ту­ры, как про­цесс, вкрат­це вос­про­из­во­дя­щий исто­рию воз­ник­но­ве­ния и эво­лю­ции самой этой куль­ту­ры. Отсю­да пря­мо выте­ка­ли и соот­вет­ству­ю­щие выво­ды для всей систе­мы обра­зо­ва­ния.

Инди­вид дол­жен «при­сва­и­вать» не гото­вые резуль­та­ты раз­ви­тия куль­ту­ры, а толь­ко резуль­та­ты вме­сте с про­цес­сом, их поро­див­шим и порож­да­ю­щим, т. е. вме­сте с исто­ри­ей, их сози­да­ю­щей. А эта исто­рия от нача­ла до кон­ца испол­не­на чрез­вы­чай­но напря­жен­ной диа­лек­ти­кой, т. е. эво­лю­ци­о­ни­ру­ет через воз­ник­но­ве­ние про­ти­во­ре­чий меж­ду людь­ми (соот­вет­ствен­но меж­ду отдель­ны­ми спо­соб­но­стя­ми, меж­ду отдель­ны­ми спо­со­ба­ми обще­ствен­но-чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти) и их раз­ре­ше­ние в неко­то­рый «син­тез», в неко­то­рые более высо­кие исто­ри­че­ские фор­мы.

Тем самым в поле зре­ния Геге­ля попа­да­ет про­бле­ма раз­де­ле­ния обще­ствен­но­го тру­да, как фун­да­мен­таль­ная про­бле­ма обра­зо­ва­ния (обра­зо­ва­ние в широ­ком смыс­ле сло­ва, как вооб­ще про­цесс инди­ви­ду­аль­но­го при­сво­е­ния исто­ри­че­ски сло­жив­шей­ся куль­ту­ры во всем мно­го­об­ра­зии ее форм и видов).

Здесь-то Гегель и наты­ка­ет­ся на про­бле­му, нераз­ре­ши­мую в рам­ках его спи­ри­ту­а­ли­сти­че­ски-ори­ен­ти­ро­ван­ной кон­цеп­ции.

Исход­ная точ­ка зре­ния, ясно уста­нов­лен­ная Геге­лем уже в ран­них его рабо­тах, заклю­ча­ет­ся в том, что потен­ци­аль­но каж­дый инди­ви­ду­ум явля­ет­ся уни­вер­саль­ным суще­ством в том смыс­ле, что ника­ких огра­ни­че­ний для подъ­ема на самые верх­ние эта­жи обще­ствен­но-чело­ве­че­ской куль­ту­ры он с собой в момент сво­е­го рож­де­ния не содер­жит. Поэто­му-то «нау­ку» (и преж­де все­го фило­со­фию) он и опре­де­ля­ет как «лест­ни­цу», по кото­рой может под­нять­ся «в небо исти­ны» каж­дый нор­маль­ный в ана­то­мо-физио­ло­ги­че­ском отно­ше­нии инди­вид.

Этот исход­ный демо­кра­ти­че­ский мотив геге­лев­ской кон­цеп­ции обра­зо­ва­ния под­верг­ся, одна­ко, суще­ствен­ной кор­рек­ти­ров­ке и дефор­ма­ции в ходе даль­ней­шей кон­кре­ти­за­ции на про­тя­же­нии всей жиз­ни мыс­ли­те­ля.

Рас­смат­ри­вая «нау­ку» как про­фес­си­о­на­ли­зи­ро­ван­ную все­об­щую спо­соб­ность, как про­фес­си­о­на­ли­зи­ро­ван­ное мыш­ле­ние, а «искус­ство» — как про­фес­си­о­на­ли­зи­ро­ван­ную спо­соб­ность (или «силу») про­дук­тив­но­го вооб­ра­же­ния, Гегель упи­ра­ет­ся в кри­ча­щую анти­но­мию реаль­но­сти и «поня­тия» спо­соб­но­сти. В потен­ции каж­дый инди­вид уни­вер­са­лен, т. е. содер­жит «в себе» всю пол­но­ту раз­ви­тия все­об­щих спо­соб­но­стей.

Реаль­но же эта потен­ция осу­ществ­ля­ет­ся в нем очень фраг­мен­тар­но, частич­но, и весь­ма немно­гим инди­ви­дам уда­ет­ся раз­вить в себе основ­ные все­об­щие силы (мыш­ле­ние, дове­дён­ное до сте­пе­ни науч­но­го мыш­ле­ния, про­дук­тив­ную силу вооб­ра­же­ния, дозрев­шую до сте­пе­ни искус­ства, и т. д. и т. п.) до того уров­ня, кото­ро­го они достиг­ли в каче­стве кол­лек­тив­но реа­ли­зу­е­мых «сил».

В дей­стви­тель­но­сти дело обсто­ит, как понял Гегель, таким обра­зом, что огром­ные мас­сы людей, живу­щие в XVIII — XIX веках, дости­га­ют лишь того уров­ня, кото­рый куль­ту­ра в целом успе­ла прой­ти и пре­взой­ти уже в III или даже IV веке до нашей эры. Будучи совре­мен­ни­ка­ми Декар­та и Кан­та, Рафа­э­ля и Моцар­та, огром­ные мас­сы наро­да, целые клас­сы это­го наро­да, оста­лись в отно­ше­нии раз­ви­тия спо­соб­но­сти мыс­лить и силы про­дук­тив­но­го вооб­ра­же­ния совре­мен­ни­ка­ми биб­лей­ских про­ро­ков, авто­ров Вет­хо­го заве­та. Даже до уров­ня древ­них гре­ков они не дорос­ли, а застря­ли на мла­ден­че­ском уровне Мои­сея и Хри­ста.

Тем не менее телес­но-то они живут в усло­ви­ях совре­мен­ной куль­ту­ры кото­рую они не в силах ни постиг­нуть, ни усво­ить. И куль­ту­ра мыш­ле­ния как и куль­ту­ра силы вооб­ра­же­ния, в их совре­мен­ных фор­мах так и оста­ёт­ся для них чем-то «чуж­дым» и даже враж­деб­ным, чем-то таким, что про­ти­во­сто­ит им всю жизнь как внеш­няя, посто­рон­няя и совер­шен­но без­лич­ная «сила» — как сила «нау­ки», сила «госу­дар­ства», сила «искус­ства», пер­со­ни­фи­ци­ру­ю­щая себя в лице «все­мир­но-исто­ри­че­ских лич­но­стей» ран­га Напо­лео­на, Кан­та, Рафа­э­ля, Нью­то­на и про­чих «геро­ев духа»… Боль­шин­ство людей — при­том подав­ля­ю­щее их боль­шин­ство обре­че­но всю жизнь оста­вать­ся объ­ек­том этих без­лич­ных сил, пер­со­ни­фи­ци­ро­ван­ных в немно­гих инди­ви­дах, и нико­гда не пре­вра­ща­ет­ся в субъ­ек­та, в носи­те­ля все­об­ще­че­ло­ве­че­ских спо­соб­но­стей.

Воз­ни­ка­ет вопрос — поче­му дело обсто­ит так? В силу каких при­чин боль­шин­ство людей, потен­ци­аль­но усво­ив все выс­шие фор­мы раз­ви­тия «духа» (то бишь духов­ной куль­ту­ры), игра­ют в про­цес­се раз­ви­тия это­го «духа» лишь неза­вид­ную роль пас­сив­но­го мате­ри­а­ла, через насиль­ствен­ное фор­ми­ро­ва­ние кото­ро­го реа­ли­зу­ет себя мощь и сила (Macht) дру­гих инди­ви­дов — Цеза­рей и Бона­пар­тов, Кан­тов и Нью­то­нов и т. д., т. е. тех балов­ней судь­бы, кото­рым посчаст­ли­ви­лось попасть в острие, в фокус раз­ви­тия «все­об­ще­го духа»?

В этом — роко­вом для его кон­цеп­ции — пунк­те Гегель сно­ва воз­вра­ща­ет­ся в плен к ста­рин­но­му пред­рас­суд­ку, к тому само­му пред­рас­суд­ку, кото­рый он сам же сво­и­ми обще­тео­ре­ти­че­ски­ми схе­ма­ми раз­вен­чал. А имен­но — при­чи­ну край­не­го нера­вен­ства спо­соб­но­стей людей он опять начи­на­ет видеть в при­ро­де, т. е. в био­ло­ги­че­ски обу­слов­лен­ном нера­вен­стве инди­ви­дов. Это осо­бен­но чет­ко вид­но в тек­сте «Фило­со­фии духа», где он гово­рит о том, что высо­та раз­ви­тия инди­ви­ду­аль­ной «души» опре­де­ля­ет­ся дво­я­ко — как «внеш­ни­ми усло­ви­я­ми» при­об­ще­ния это­го инди­ви­да к фор­мам сло­жив­шей­ся духов­ной куль­ту­ры, так и «внут­рен­ни­ми» огра­ни­че­ни­я­ми, нала­га­е­мы­ми слу­чай­ной осо­бен­но­стью «при­род­ной души», т. е. — в пере­во­де на более совре­мен­ный язык — свое­об­ра­зи­ем ана­то­мо-физио­ло­ги­че­ской орга­ни­за­ции инди­ви­да…

Тем самым фено­мен, пред­став­ля­ю­щий собой от нача­ла до кон­ца резуль­тат исто­ри­че­ски сло­жив­шей­ся фор­мы раз­де­ле­ния тру­да меж­ду инди­ви­да­ми, нахо­дит свое мни­мое объ­яс­не­ние в пустой ссыл­ке на врож­ден­ную — био­ло­ги­че­ски уна­сле­до­ван­ную — раз­ни­цу меж­ду инди­ви­да­ми. Гегель тем самым вос­про­из­во­дит глав­ный грех тра­ди­ци­он­ной кон­цеп­ции «спо­соб­но­стей», взва­ли­вая вину за нера­вен­ство людей в отно­ше­нии прак­ти­ку­е­мых ими спо­со­бов жиз­не­де­я­тель­но­сти на ни в чем не повин­ную матуш­ку-при­ро­ду. Тем самым он совер­ша­ет гру­бей­шую нату­ра­ли­сти­че­скую ошиб­ку, кото­рую он сам же так жесто­ко высме­ял в той неле­пой фор­ме, кото­рую та же самая ошиб­ка обре­ла в «физио­гно­ми­сти­ке» и в печаль­но зна­ме­ни­той «фре­но­ло­гии» Гал­ля…

С этим свя­за­ны и сугу­бо спе­ци­аль­ные ошиб­ки Геге­ля в плане педа­го­ги­че­ской про­бле­ма­ти­ки. Это, во-пер­вых, его уста­нов­ка, соглас­но кото­рой про­цесс обра­зо­ва­ния состо­ит преж­де все­го в пол­ной ниве­ли­ров­ке под­хо­да педа­го­га к уче­ни­ку. Соглас­но Геге­лю, педа­гог не может и не дол­жен искать «инди­ви­ду­аль­ный под­ход» и инди­ви­ду­аль­но-варьи­ру­е­мые спо­со­бы педа­го­ги­че­ско­го воз­дей­ствия, не име­ет пра­ва ни думать, ни забо­тить­ся о ста­но­вя­щей­ся инди­ви­ду­аль­но­сти чело­ве­ка. Он может и обя­зан заста­вить инди­ви­да жить и думать в рам­ках совер­шен­но без­лич­ной дис­ци­пли­ны, в рам­ках абстракт­но-общих пра­вил. И это — всё, что дол­жен делать умный педа­гог.

Поче­му? Да про­сто пото­му, что «инди­ви­ду­аль­ный момент» в усво­е­нии и реа­ли­за­ции без­лич­но-все­об­щих нор­ма­ти­вов не в его вла­сти, вне его ком­пе­тен­ции. Ибо этот инди­ви­ду­аль­ный момент (инди­ви­ду­аль­ные вари­а­ции все­об­щих сил-спо­соб­но­стей) опре­де­лен обсто­я­тель­ства­ми, лежа­щи­ми вне сфе­ры обра­зо­ва­ния как тако­во­го, и имен­но — врож­ден­ны­ми ана­то­мо-физио­ло­ги­че­ски­ми осо­бен­но­стя­ми вос­пи­тан­ни­ка.

Здесь — самый тем­ный и про­ти­во­ре­чи­вый (в дур­ном смыс­ле сло­ва) момент в педа­го­ги­че­ской кон­цеп­ции Геге­ля, посколь­ку «при­ро­да», непо­сред­ствен­но ответ­ствен­ная за инди­ви­ду­аль­ные вари­а­ции все­об­щих сил-спо­соб­но­стей, сама истол­ко­вы­ва­ет­ся далее как нечто про­из­вод­ное от дея­тель­но­сти «абсо­лют­но­го духа», т. е. мисти­че­ски пере­ря­жен­ной духов­ной куль­ту­ры.

Поэто­му ответ Геге­ля на ука­зан­ный вопрос, по суще­ству, темен и дуа­ли­сти­чен: инди­ви­ду­аль­ные вари­а­ции в сте­пе­ни при­сво­е­ния все­об­щих сил-спо­соб­но­стей (а их спектр велик — от Кан­та до его лакея, от Напо­лео­на — до пова­ра в обо­зе напо­лео­нов­ской армии) опре­де­ля­ют­ся зара­нее либо «при­ро­дой», либо «абсо­лют­ным духом». Но ни в коем слу­чае — не исто­ри­че­ски сло­жив­ши­ми­ся усло­ви­я­ми раз­де­ле­ния тру­да, кото­рые одно­му предо­став­ля­ют все воз­мож­но­сти дости­же­ния высот куль­ту­ры, а дру­го­му — ника­ких воз­мож­но­стей в этом отно­ше­нии.

Оста­ет­ся вне поля зре­ния Геге­ля и та пря­мая зави­си­мость, кото­рая суще­ству­ет меж­ду усло­ви­я­ми обра­зо­ва­ния (усло­ви­я­ми при­об­ще­ния к куль­ту­ре, усло­ви­я­ми «при­сво­е­ния» все­об­щих сил-спо­соб­но­стей) и раз­де­ле­ни­ем обще­ствен­но­го тру­да, раз­де­ле­ни­ем «чело­ве­че­ства» на клас­сы, на про­фес­си­о­наль­но-отчуж­ден­ные друг от дру­га груп­пы «узких спе­ци­а­ли­стов» и т. д.

Здесь-то — в пони­ма­нии это­го важ­ней­ше­го пунк­та — и нахо­дит­ся точ­ка при­ло­же­ния кри­ти­че­ской пере­ра­бот­ки геге­лев­ской кон­цеп­ции «спо­соб­но­стей». Пони­ма­ние того обсто­я­тель­ства, что сфе­ра «обра­зо­ва­ния» — это не авто­ном­ная сфе­ра ста­нов­ле­ния «духа», а сфе­ра, кото­рая в сво­ей спе­ци­фи­че­ской фор­ме актив­но вос­про­из­во­дит раз­ли­чия, обу­слов­лен­ные фор­мой обще­ствен­но­го раз­де­ле­ния тру­да, и состав­ля­ет глав­ное пре­иму­ще­ство марк­сист­ской кон­цеп­ции «спо­соб­но­стей» перед геге­лев­ской. Толь­ко на этом пути и дости­га­ет­ся как тео­ре­ти­че­ское, так и прак­ти­че­ски-педа­го­ги­че­ское раз­ре­ше­ние про­бле­мы «спо­соб­но­стей», как инди­ви­ду­аль­но при­сва­и­ва­е­мых в ходе обра­зо­ва­ния все­об­щих спо­со­бов дея­тель­но­сти как без­лич­но-все­об­щих (и в этом виде — «отчуж­ден­ных» от инди­ви­да) схем куль­тур­но-обра­зо­ван­ной жиз­не­де­я­тель­но­сти.

В соста­ве этих схем, как тако­вых, нет и не может быть абсо­лют­но ниче­го «врож­ден­но­го», апри­о­ри (при­ро­дой или богом, что совер­шен­но без­лич­но) пред­опре­де­лен­но­го. Все эти схе­мы («спо­соб­но­сти как тако­вые») на все сто про­цен­тов, а не на девя­но­сто пять и даже не на девя­но­сто девять про­цен­тов есть резуль­тат, кото­рый умно орга­ни­зо­ван­ный педа­го­ги­че­ский про­цесс и может и дол­жен реа­ли­зо­вать в каж­дом меди­цин­ски нор­маль­ном инди­ви­де.

Scroll to top