ДИАЛЕКТИКА АБСТРАКТНОГО И КОНКРЕТНОГО

Эвальд Ильенков

1. Понятия конкретного и абстрактного у Маркса и критика идеалистического и эмпирического их понимания

Кате­го­рии абстракт­но­го и кон­крет­но­го нуж­да­ют­ся в осо­бо тща­тель­ном рас­смот­ре­нии уже по той при­чине, что с ними свя­за­но пони­ма­ние того «пра­виль­но­го в науч­ном отно­ше­нии»[1] мето­да, с помо­щью кото­ро­го раз­ра­бо­та­на вся эко­но­ми­че­ская тео­рия Марк­са, вся систе­ма ее поня­тий. Уже в мето­до­ло­ги­че­ском «Вве­де­нии» 1857 г. Маркс опре­де­лил «метод вос­хож­де­ния от абстракт­но­го к кон­крет­но­му» как тот пра­виль­ный — ибо един­ствен­но воз­мож­ный — спо­соб мыш­ле­ния, кото­рым осу­ществ­ля­ет­ся тео­ре­ти­че­ское (науч­ное) отра­же­ние дей­стви­тель­но­сти в голо­ве чело­ве­ка[2].

Само собой ясно, что вер­но понять суще­ство это­го мето­да науч­но-тео­ре­ти­че­ско­го вос­про­из­ве­де­ния дей­стви­тель­но­сти мож­но толь­ко при усло­вии, если сами кате­го­рии абстракт­но­го и кон­крет­но­го пони­ма­ют­ся имен­но так, как пони­мал их Маркс, исхо­дя из тех опре­де­ле­ний, кото­рые эти кате­го­рии полу­чи­ли в немец­кой клас­си­че­ской фило­со­фии. Их ни в коем слу­чае нель­зя пони­мать в том зна­че­нии, кото­рое они обре­ли в «есте­ствен­ном язы­ке» (а на самом-то деле пере­шли в него из весь­ма искус­ствен­но­го язы­ка сред­не­ве­ко­вой схо­ла­сти­ки и недиа­лек­ти­че­ской фило­со­фии XVII‑XVIII сто­ле­тий).

Преж­де все­го сле­ду­ет уста­но­вить, что кате­го­рии абстракт­но­го и кон­крет­но­го — это типич­ные логи­че­ские кате­го­рии, кате­го­рии диа­лек­ти­ки как логи­ки. Это зна­чит — уни­вер­саль­ные кате­го­рии, в кото­рых выра­же­ны все­об­щие фор­мы раз­ви­тия и при­ро­ды, и обще­ства, и мыш­ле­ния. Это поня­тия, в кото­рых запе­чат­ле­на не спе­ци­фи­ка мыш­ле­ния по срав­не­нию с дей­стви­тель­но­стью и не спе­ци­фи­ка дей­стви­тель­но­сти по отно­ше­нию к мыш­ле­нию, а, как раз наобо­рот, момент един­ства (тож­де­ства) в дви­же­нии этих про­ти­во­по­лож­но­стей.

Поэто­му кон­крет­ное в сло­ва­ре Марк­са (и в сло­ва­ре диа­лек­ти­че­ской логи­ки вооб­ще) и опре­де­ля­ет­ся как «един­ство в мно­го­об­ра­зии» вооб­ще. Здесь кон­крет­ное не озна­ча­ет чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мую вещь, нагляд­но пред­став­ля­е­мое собы­тие, зри­тель­ный образ и т. д. и т. п. Кон­крет­ное озна­ча­ет здесь вооб­ще «сра­щен­ное» — в согла­сии с эти­мо­ло­ги­ей это­го латин­ско­го сло­ва — и пото­му может упо­треб­лять­ся в каче­стве опре­де­ле­ния и отдель­ной вещи, и целой систе­мы вещей, рав­но как в каче­стве опре­де­ле­ния и поня­тия (исти­ны и пр.), и систе­мы поня­тий.

То же самое отно­сит­ся и к абстракт­но­му. Здесь это не сино­ним «умствен­но­го отвле­че­ния» толь­ко, чув­ствен­но непред­ста­ви­мо­го «объ­ек­та мыс­ли», «эмпи­ри­че­ски неве­ри­фи­ци­ру­е­мо­го кон­цеп­та» и про­чих нево­об­ра­зи­мых (да и немыс­ли­мых, впро­чем, тоже) «объ­ек­тов» — этих искус­ствен­ных поня­тий схо­ла­сти­ки и логи­че­ских уче­ний, насле­до­вав­ших ее тер­ми­но­ло­гию.

Абстракт­ное — и опять-таки в согла­сии с про­стой эти­мо­ло­ги­ей — опре­де­ля­ет­ся как отвле­чен­ное, как извле­чен­ное, как обособ­лен­ное, «выну­тое», «изъ­ятое» вооб­ще. Без­раз­лич­но отку­да, как и кем, без­раз­лич­но в какой фор­ме зафик­си­ро­ван­ное — в виде ли сло­ва, в виде ли нагляд­но­го чер­те­жа-схе­мы или даже в виде еди­нич­ной вещи вне голо­вы, вне созна­ния. Нагляд­ней­ший чер­теж может ведь быть абстракт­ней­шим изоб­ра­же­ни­ем неко­то­рой слож­ной систе­мы вещей-явле­ний — неко­то­ро­го кон­крет­но­го. Абстракт­ное пони­ма­ет­ся как один из ясно очер­чи­ва­ю­щих­ся момен­тов кон­крет­но­го — как частич­ное, одно­сто­ронне непол­ное (пото­му все­гда по необ­хо­ди­мо­сти ущерб­ное) про­яв­ле­ние кон­крет­но­го, отде­лив­ше­е­ся или отде­лен­ное от него, отно­си­тель­но само­сто­я­тель­ное обра­зо­ва­ние, мни­мо­не­за­ви­си­мый его момент.

С этим пони­ма­ни­ем абстракт­но­го — с мате­ри­а­ли­сти­че­ски интер­пре­ти­ро­ван­ным геге­лев­ским его пони­ма­ни­ем — и свя­за­ны все те слу­чаи упо­треб­ле­ния это­го тер­ми­на у Марк­са, кото­рые кажут­ся неожи­дан­ны­ми и пара­док­саль­ны­ми для чита­те­ля, заим­ство­вав­ше­го свои пред­став­ле­ния о логи­че­ских кате­го­ри­ях из ходя­чих обо­ро­тов речи: «абстракт­ный труд»; «абстракт­ный инди­вид»; «абстракт­ная фор­ма бур­жу­аз­но­го спо­со­ба про­из­вод­ства»; «абстракт­ная фор­ма богат­ства» (про день­ги); «абстракт­ное, одно­сто­рон­нее отно­ше­ние»; «чисто­та (абстракт­ная опре­де­лен­ность), с кото­рой высту­па­ют в древ­нем мире тор­го­вые наро­ды»; «нель­зя ска­зать, что абстракт­ная фор­ма кри­зи­са есть при­чи­на кри­зи­са» и т. д. и т. п. Во всех этих — и мно­гих дру­гих — выра­же­ни­ях абстракт­ное высту­па­ет как опре­де­ле­ние объ­ек­та рас­смот­ре­ния, как пред­мет­ное опре­де­ле­ние «бытия», а не про­сто как спе­ци­фи­че­ская фор­ма его отра­же­ния в созна­нии, в мыш­ле­нии.

Поэто­му про­бле­ма отно­ше­ния абстракт­но­го к кон­крет­но­му ни в коем слу­чае не ста­вит­ся и не реша­ет­ся у Марк­са как про­бле­ма отно­ше­ния «мыс­лен­но­го» к «чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мо­му» или «тео­ре­ти­че­ско­го» к «эмпи­ри­че­ско­му». Здесь она отчет­ли­во высту­па­ет как про­бле­ма внут­рен­не­го рас­чле­не­ния и объ­ек­та иссле­до­ва­ния, и его обра­за в мыш­ле­нии (в виде логи­че­ски раз­ра­бо­тан­ной систе­мы стро­го очер­чен­ных поня­тий и их опре­де­ле­ний). Ины­ми сло­ва­ми, и абстракт­ное, и кон­крет­ное здесь непо­сред­ствен­но пони­ма­ют­ся как фор­мы дви­же­ния мыс­ли, вос­про­из­во­дя­щей неко­то­рое объ­ек­тив­но рас­чле­нен­ное целое.

Такой взгляд на отно­ше­ние кон­крет­но­го к абстракт­но­му (и соот­вет­ству­ю­щее сло­во­упо­треб­ле­ние) у Марк­са не слу­ча­ен — он орга­ни­че­ски свя­зан с пони­ма­ни­ем им вопро­са об отно­ше­нии мыш­ле­ния к дей­стви­тель­но­сти вооб­ще, с диа­лек­ти­ко-мате­ри­а­ли­сти­че­ским взгля­дом на «отно­ше­ние мыс­ли к объ­ек­тив­но­сти», на отно­ше­ние поня­тия к обра­зу созер­ца­ния и пред­став­ле­ния и т. д. и т. п. Тем более это не резуль­тат «кокет­ни­ча­нья» с геге­лев­ской фра­зео­ло­ги­ей. Это — вполне созна­тель­ное исполь­зо­ва­ние пре­иму­ществ геге­лев­ско­го язы­ка как клас­си­че­ско­го язы­ка диа­лек­ти­ки, т. е. логи­ки, наце­лен­ной и наце­ли­ва­ю­щей на рас­кры­тие про­ти­во­ре­чий в самой «сути дела».

Это тре­бу­ет пояс­не­ния. Дело в том, что отож­деств­ле­ние кон­крет­но­го с еди­нич­ной вещью, дан­ной в созер­ца­нии или хотя бы в вооб­ра­же­нии, — это не про­сто тер­ми­но­ло­ги­че­ски-кон­вен­ци­о­наль­ная осо­бен­ность извест­но­го направ­ле­ния в логи­ке. Тер­ми­но­ло­гия вооб­ще вещь про­из­вод­ная, а спе­ци­аль­но в логи­ке (в нау­ке о мыш­ле­нии) она про­из­вод­на от фило­соф­ских пред­по­сы­лок. В дан­ном слу­чае, как пока­зы­ва­ет ана­лиз, тол­ко­ва­ние кон­крет­но­го как еди­нич­но­го (как «инди­ви­да дан­но­го клас­са, вида или рода») пря­мо выте­ка­ет из вполне опре­де­лен­ной кон­цеп­ции мыш­ле­ния, и имен­но из его номи­на­ли­сти­че­ски-эмпи­ри­че­ско­го пони­ма­ния. Зада­ча тео­ре­ти­че­ско­го мыш­ле­ния, как извест­но, сво­дит­ся этой кон­цеп­ци­ей к отыс­ки­ва­нию того обще­го, оди­на­ко­во­го, кото­рым обла­да­ют все без изъ­я­тия инди­ви­ды опре­де­лен­но­го клас­са, опре­де­лен­но­го мно­же­ства. Общее, как тако­вое, соглас­но этой кон­цеп­ции, суще­ству­ет в самих вещах лишь в виде сход­ства, наблю­да­е­мо­го меж­ду все­ми инди­ви­да­ми, лишь как частич­ное свой­ство каж­до­го инди­ви­да. По-ино­му общее здесь не пони­ма­ет­ся. Это в кон­це кон­цов лишь зна­че­ние (или смысл) того или ино­го тер­ми­на, име­ни, зна­ка; само по себе — абстракт­но, т. е. отдель­но от инди­ви­дов, это зна­че­ние суще­ству­ет лишь в голо­ве, лишь в созна­нии, лишь внут­ри суще­ства, ода­рен­но­го созна­ни­ем и речью, и ни в коем слу­чае не вне его. Исход­ным пунк­том для эмпи­риз­ма в любой его раз­но­вид­но­сти (и мате­ри­а­ли­сти­че­ской, и иде­а­ли­сти­че­ской) был, есть и оста­ет­ся инди­вид, как тако­вой. А объ­еди­не­ние таких инди­ви­дов в клас­сы, виды, роды, мно­же­ства и под­мно­же­ства есть уже про­дукт дея­тель­но­сти мыш­ле­ния. С этим свя­за­но (и исто­ри­че­ски, и по суще­ству дела) пред­став­ле­ние, соглас­но кое­му абстракт­ное суще­ству­ет толь­ко в сфе­ре созна­ния, толь­ко как зна­че­ние обще­го тер­ми­на, а на самом деле суще­ству­ют толь­ко инди­ви­ды с их сход­ства­ми и раз­ли­чи­я­ми; каж­дый такой инди­вид и есть един­ствен­но кон­крет­ное.

На этой гно­сео­ло­ги­че­ской осно­ве воз­ни­ка­ет и соот­вет­ству­ю­щее пони­ма­ние логи­ки — как систе­мы пра­вил, обес­пе­чи­ва­ю­щих постро­е­ние внут­ренне непро­ти­во­ре­чи­вой иерар­хии поня­тий, в вер­шине коей ста­вит­ся самое общее (соот­вет­ствен­но самое бед­ное опре­де­ле­ни­я­ми и пото­му самое «бога­тое» по чис­лу обни­ма­е­мых им инди­ви­дов), а в фун­да­мен­те — без­бреж­ное море инди­ви­дов. Полу­ча­ет­ся пира­ми­да, вер­ши­на кото­рой — абстракт­ное, как тако­вое, а осно­ва­ние — кон­крет­ное, как тако­вое. Но кон­крет­ное в этом пони­ма­нии неиз­беж­но выгля­дит как нечто совер­шен­но неопре­де­лен­ное — по коли­че­ству, по каче­ству, по любым дру­гим логи­че­ским руб­ри­кам, как мно­же­ство непо­вто­ри­мых фак­тов. Это логи­че­ски невы­ра­зи­мое кон­крет­ное мож­но толь­ко чув­ствен­но пере­жи­вать в дан­ный миг и в дан­ной точ­ке, и имен­но в тот самый миг и в той самой точ­ке, в кото­рых ока­зал­ся столь же непо­вто­ри­мый «кон­крет­ный» субъ­ект «пере­жи­ва­ния», — чело­ве­че­ский инди­вид.

Эта тен­ден­ция, име­ю­щая сво­им исто­ком сред­не­ве­ко­вый номи­на­лизм, тянет­ся через систе­мы Лок­ка, Берк­ли, Кон­ди­лья­ка, Д.С. Мил­ля, а ныне, пред­став­лен­ная в раз­ных ее оттен­ках нео­по­зи­ти­виз­мом («мето­до­ло­ги­че­ский солип­сизм» Р. Кар­на­па), неиз­беж­но при­хо­дит в кон­це кон­цов к отож­деств­ле­нию кон­крет­но­го с инди­ви­ду­аль­ным «пере­жи­ва­ни­ем», а абстракт­но­го — с чистой «фор­мой мыш­ле­ния», т. е. со зна­че­ни­ем обще­го тер­ми­на, «зна­ка» язы­ка, кото­рое, есте­ствен­но, ока­зы­ва­ет­ся чисто кон­вен­ци­о­наль­ным, т. е. уста­нав­ли­ва­е­мым по про­из­во­лу и по уза­ко­ни­ва­ю­ще­му этот про­из­вол согла­ше­нию.

Беда этой кон­цеп­ции заклю­ча­ет­ся в том, что она вынуж­де­на в кон­це кон­цов допус­кать суще­ство­ва­ние неко­то­рых «абстракт­ных объ­ек­тов» («иде­аль­ных объ­ек­тов»), т. е. эмпи­ри­че­ски «неве­ри­фи­ци­ру­е­мых» зна­че­ний общих тер­ми­нов «язы­ка совре­мен­ной нау­ки». Про эти «абстракт­ные объ­ек­ты» нео­по­зи­ти­ви­стам ниче­го вра­зу­ми­тель­но­го, несмот­ря на все ста­ра­ния, ска­зать не уда­ет­ся — в каче­стве выра­же­ния обще­го в эмпи­ри­че­ских фак­тах их оправ­дать нель­зя. «Абстракт­ный объ­ект» посе­му при­ни­ма­ет­ся ими как чисто логи­че­ский «кон­структ», и в раз­ряд таких «кон­струк­тов» неиз­беж­но попа­да­ют важ­ней­шие поня­тия совре­мен­но­го есте­ство­зна­ния вплоть до элек­тро­на, ато­ма и ней­три­но. Ника­ко­го «кон­крет­но­го объ­ек­та», соот­вет­ству­ю­ще­го этим поня­ти­ям (тер­ми­нам), с такой точ­ки зре­ния допу­стить нель­зя — в чув­ствен­ном опы­те (в пере­жи­ва­нии) отдель­но­го инди­ви­да такие объ­ек­ты не встре­ча­ют­ся. Инди­вид может их толь­ко «мыс­лить», т. е. вынуж­ден их при­ни­мать как чисто вер­баль­ный фено­мен.

Но так как имен­но из таких «абстракт­ных» объ­ек­тов совре­мен­ная нау­ка и стро­ит свои пред­став­ле­ния о дей­стви­тель­но­сти, то в ито­ге ока­зы­ва­ет­ся, что «кон­крет­ное» (т. е. отдель­ное чув­ствен­ное пере­жи­ва­ние) есть лишь субъ­ек­тив­ная фор­ма про­яв­ле­ния неких абстрак­тов — неко­то­рых абстракт­ных объ­ек­тов. Ока­зы­ва­ет­ся, ины­ми сло­ва­ми, что общее есть нечто более проч­ное и устой­чи­вое, неже­ли любое еди­нич­ное, и после­до­ва­тель­ный номи­на­ли­сти­че­ский эмпи­ризм бла­го­по­луч­но воз­вра­ща­ет­ся к пред­став­ле­ни­ям «реа­лиз­ма» — к пред­став­ле­нию о неко­ем общем (Абстракт­ном), кото­рое име­ет ста­тус Объ­ек­та, суще­ству­ю­ще­го в неко­ем без­лич­ном Мыш­ле­нии как логи­че­ски необ­хо­ди­мая фор­ма мыш­ле­ния вооб­ще…

У Марк­са ника­кой нуж­ды в таком несу­раз­ном поня­тии, как «абстракт­ный объ­ект», нико­гда не воз­ни­ка­ло в силу чет­ко­сти его мате­ри­а­ли­сти­че­ско­го взгля­да на науч­но-тео­ре­ти­че­ское вос­про­из­ве­де­ние (отра­же­ние) дей­стви­тель­но­сти, кото­рая все­гда, во-пер­вых, кон­крет­на (т. е. пред­став­ля­ет собой неко­то­рое «един­ство в мно­го­об­ра­зии», внут­ренне рас­чле­нен­ное на объ­ек­тив­но выде­ля­ю­щи­е­ся в ней раз­лич­ные — чет­ко обособ­лен­ные друг от дру­га — абстракт­ные момен­ты), а во-вто­рых, абстракт­на в том смыс­ле, что эти выде­лен­ные момен­ты не сли­ва­ют­ся в ней в некое нераз­ли­чен­ное аморф­ное «мно­го­об­ра­зие вооб­ще». Объ­ект (пред­мет) нау­ки — науч­но­го мыш­ле­ния — все­гда пред­став­ля­ет собой, по Марк­су, диа­лек­ти­че­ское един­ство абстракт­но­го и кон­крет­но­го — един­ство тож­де­ства и раз­ли­чия всех его момен­тов — сто­рон, форм суще­ство­ва­ния, форм его само­раз­ли­че­ния.

Эмпи­ри­че­ски-номи­на­ли­сти­че­ская логи­ка со сво­им тол­ко­ва­ни­ем абстракт­но­го и кон­крет­но­го неиз­беж­но спо­ты­ка­ет­ся о диа­лек­ти­ку любо­го дей­стви­тель­но науч­но­го поня­тия. Поня­тие сто­и­мо­сти имен­но пото­му и ока­за­лось кам­нем пре­ткно­ве­ния для всей клас­си­че­ской бур­жу­аз­ной поли­ти­че­ской эко­но­мии, что эта послед­няя в отно­ше­нии спо­со­бов мыш­ле­ния, спо­со­бов обра­зо­ва­ния поня­тий созна­тель­но ори­ен­ти­ро­ва­лась на гно­сео­ло­гию Лок­ка, на его пони­ма­ние отно­ше­ния меж­ду абстракт­ным и кон­крет­ным в част­но­сти. В поня­тии сто­и­мо­сти тео­ре­ти­че­ская мысль пря­мо натал­ки­ва­лась на ситу­а­цию, кото­рая, будучи выра­же­на через логи­че­ские кате­го­рии лок­ков­ской гно­сео­ло­гии, начи­на­ет выгля­деть как откро­вен­но мисти­че­ская, т. е. начи­на­ет явно сви­де­тель­ство­вать в поль­зу «реа­лиз­ма», в поль­зу геге­лев­ско­го — а не лок­ков­ско­го — пред­став­ле­ния о соот­но­ше­нии все­об­ще­го с осо­бен­ным и еди­нич­ным (чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мым). Абстракт­но-все­об­щее ста­но­вит­ся фор­ми­ру­ю­щим прин­ци­пом, актив­ным нача­лом, кото­рое лишь «вопло­ща­ет­ся» в отдель­ных чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мых телах, что­бы совер­шить про­цесс сво­е­го само­воз­рас­та­ния, сво­е­го само­раз­ли­че­ния.

Совер­шен­но вер­но, если под кон­крет­ным пони­мать еди­нич­ное чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мое тело, то науч­но пони­ма­е­мая дей­стви­тель­ность начи­на­ет сви­де­тель­ство­вать в поль­зу иде­а­ли­сти­че­ско­го взгля­да на роль и функ­цию абстракт­но-все­об­ще­го в деле орга­ни­за­ции и управ­ле­ния дви­же­ни­ем «кон­крет­ных» тел, чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мых еди­нич­ных собы­тий. Сто­и­мость вооб­ще — этот «абстракт­ный» объ­ект — управ­ля­ет дви­же­ни­ем вещей и людей, опре­де­ля­ет их судь­бу со все­ми ее мета­мор­фо­за­ми… Еди­нич­ный товар и еди­нич­ный чело­век име­ет здесь ров­но столь­ко зна­че­ния, сколь­ко ему при­да­ет про­цесс само­воз­рас­та­ния и само­раз­ли­че­ния сто­и­мо­сти, это­го Абстрак­та.

Маркс был един­ствен­ным тео­ре­ти­ком, кото­ро­му уда­лось путем ана­ли­за этой «мисти­че­ской» ситу­а­ции не толь­ко защи­тить честь мате­ри­а­лиз­ма, что бес­си­лен был сде­лать поверх­ност­но-эмпи­ри­че­ский мате­ри­а­лизм, но и пока­зать, что эта ситу­а­ция на самом-то деле сви­де­тель­ству­ет в поль­зу мате­ри­а­лиз­ма, но толь­ко тако­го мате­ри­а­лиз­ма, кото­рый видит «раци­о­наль­ное зер­но» геге­лев­ско­го взгля­да на соот­но­ше­ние абстракт­но­го и кон­крет­но­го.

Мисти­че­ское покры­ва­ло спа­да­ет со сто­и­мо­сти толь­ко в том слу­чае, если под кон­крет­ным начи­на­ют пони­мать не отдель­ные чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мые слу­чаи «сто­и­мо­стей» — отдель­ные товар­ные тела, а исто­ри­че­ски раз­вив­шу­ю­ся и пото­му орга­ни­че­ски рас­чле­нен­ную внут­ри себя систе­му товар­но-денеж­ных отно­ше­ний меж­ду людь­ми через вещи, неко­то­рую сово­куп­ность обще­ствен­ных отно­ше­ний про­из­вод­ства — дан­ное, исто­ри­че­ски опре­де­лен­ное «един­ство в мно­го­об­ра­зии» или «мно­го­об­ра­зие в един­стве». Ины­ми сло­ва­ми, мисти­ка исче­за­ет толь­ко при усло­вии, если исход­ным пунк­том иссле­до­ва­ния дей­стви­тель­но­сти дела­ют­ся не раз­роз­нен­ные чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мые «инди­ви­ды», а неко­то­рое целое, неко­то­рая систе­ма явле­ний. Тогда, и толь­ко тогда мате­ри­а­лиз­му уда­ет­ся отсто­ять свои пра­ва и свои поня­тия, т. е. спра­вить­ся и с «реа­лиз­мом», и со спе­ци­фи­че­ской «геге­льян­щи­ной» — пока­зать, что сто­и­мость со все­ми ее зага­доч­но мисти­че­ски­ми свой­ства­ми есть на самом деле все­го лишь абстракт­ная фор­ма суще­ство­ва­ния кон­крет­но­го объ­ек­та, его одно­сто­рон­нее про­яв­ле­ние и выра­же­ние, а не наобо­рот.

Здесь дей­ству­ет иная логи­ка, исход­ным пунк­том кото­рой высту­па­ет кон­крет­ное, пони­ма­е­мое как неко­то­рое мно­го­об­раз­но рас­чле­нен­ное внут­ри себя целое, дан­ное созер­ца­нию и пред­став­ле­нию (вооб­ра­же­нию) и более или менее чет­ко обри­со­ван­ное в сво­их кон­ту­рах пред­ва­ри­тель­но раз­ра­бо­тан­ны­ми поня­ти­я­ми, а не аморф­ное и неопре­де­лен­ное в сво­их гра­ни­цах «мно­же­ство» еди­нич­ных явле­ний, вещей, людей, объ­ек­тов, «ато­мар­ных фак­тов» и тому подоб­ных эмпи­ри­че­ских эрза­цев кон­крет­но­го, из коих затем ста­ра­ют­ся извлечь актом абстра­ги­ро­ва­ния неко­то­рые общие, оди­на­ко­вые «при­зна­ки». Не мно­же­ство и не мно­го­об­ра­зие, а един­ство мно­го­об­ра­зия, т. е. еди­ное во всех сво­их част­ных и осо­бен­ных про­яв­ле­ни­ях целое ока­зы­ва­ет­ся, с точ­ки зре­ния Марк­са, объ­ек­том дея­тель­но­сти мыш­ле­ния. И это целое долж­но «витать перед нашим пред­став­ле­ни­ем как пред­по­сыл­ка»[3] всех спе­ци­аль­но тео­ре­ти­че­ских опе­ра­ций.

По этой при­чине все отдель­ные («абстракт­ные») опре­де­ле­ния, выра­ба­ты­ва­е­мые путем ана­ли­за, с само­го нача­ла и до кон­ца пони­ма­ют­ся имен­но как одно­сто­рон­ние опре­де­ле­ния кон­крет­но­го объ­ек­та, выра­жа­ю­щие соот­вет­ствен­но абстракт­ные фор­мы суще­ство­ва­ния это­го объ­ек­та.

И если мисти­фи­ци­ру­ю­ще­му выра­же­нию «абстракт­ный объ­ект» («абстракт­ный пред­мет») все-таки при­дать какой-то смысл, то толь­ко смысл одно­бо­ко-ущерб­ной, мни­мо­са­мо­сто­я­тель­ной фор­мы суще­ство­ва­ния кон­крет­но­го объ­ек­та, какой-нибудь фазы его раз­ви­тия, смысл фраг­мен­та кон­крет­но­го объ­ек­та.

Толь­ко в све­те этой логи­ки и исче­за­ет туман вокруг сто­и­мо­сти, это­го «абстракт­но­го объ­ек­та», поня­то­го как спе­ци­фи­че­ская, свой­ствен­ная лишь дан­ной систе­ме, дан­но­му кон­крет­но­му объ­ек­ту, фор­ма про­яв­ле­ния, фор­ма обна­ру­же­ния все­сто­рон­ней вза­и­мо­за­ви­си­мо­сти всех ее эле­мен­тов (вещей и людей), кото­рые узко­эм­пи­ри­че­ско­му взо­ру кажут­ся само­сто­я­тель­ны­ми и неза­ви­си­мы­ми друг от дру­га.

Маркс отме­чал, что имен­но эта все­сто­рон­няя и совер­шен­но кон­крет­ная зави­си­мость меж­ду мни­мо­не­за­ви­си­мы­ми эле­мен­та­ми (а мыш­ле­ние эмпи­ри­ка некри­ти­че­ски при­ни­ма­ет эту мни­мую неза­ви­си­мость за реаль­ную) и высту­па­ет в созна­нии эмпи­ри­ка как мисти­че­ски непо­нят­ная и неожи­дан­ная для него власть абстракт­но-все­об­ще­го над еди­нич­ным (для него «кон­крет­ным»).

Уже в «Немец­кой идео­ло­гии» было пока­за­но, что все без исклю­че­ния «абстрак­ты» суще­ству­ют в каче­стве само­сто­я­тель­ных объ­ек­тов толь­ко в пред­став­ле­нии, толь­ко в вооб­ра­же­нии. В реаль­но­сти же абстракт­но-все­об­щее суще­ству­ет толь­ко как сто­ро­на, как момент, как фор­ма про­яв­ле­ния «вза­им­ной зави­си­мо­сти инди­ви­дов»[4]. И толь­ко бре­ши в пони­ма­нии реаль­ных форм этой зави­си­мо­сти при­во­дят к пред­став­ле­нию, буд­то рядом с эмпи­ри­че­ским миром, состо­я­щим из еди­нич­ных чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мых инди­ви­дов, суще­ству­ет еще и осо­бый умо­по­сти­га­е­мый мир. Маркс пока­зал, что допу­ще­ние тако­го умо­по­сти­га­е­мо­го мира — мира осо­бых «абстракт­ных объ­ек­тов» — это неиз­беж­ное нака­за­ние за непол­но­ту, за ущерб­ность и одно­сто­рон­ность (за «абстракт­ность») эмпи­ри­че­ско­го пони­ма­ния дей­стви­тель­но­сти.

Эмпи­рик типа Лок­ка или Вит­ген­штей­на, кла­ду­щий в осно­ва­ние сво­е­го взгля­да лож­ное пред­став­ле­ние о неза­ви­си­мых друг от дру­га еди­нич­ных вещах или «ато­мар­ных фак­тах», фик­си­ру­ет затем столь же эмпи­ри­че­ски оче­вид­ный факт их зави­си­мо­сти друг от дру­га уже не в виде эмпи­ри­че­ски про­сле­жи­ва­е­мых отно­ше­ний меж­ду ними в лоне того или дру­го­го цело­го, а в виде Абстрак­тов. Ины­ми сло­ва­ми, в виде Абстрак­та, «вопло­ща­ю­ще­го­ся» в еди­нич­ных сво­их про­яв­ле­ни­ях, созна­ние эмпи­ри­ка фик­си­ру­ет то самое целое, игра­ю­щее опре­де­ля­ю­щую роль по отно­ше­нию к сво­им частям, от кото­ро­го он вна­ча­ле созна­тель­но абстра­ги­ро­вал­ся как от «мни­мо­го объ­ек­та», выду­ман­но­го-де уста­рев­шей «фило­соф­ской мета­фи­зи­кой». На деле же ситу­а­ция все­сто­рон­ней вза­и­мо­за­ви­си­мо­сти отдель­ных — лишь мни­мо­не­за­ви­си­мых друг от дру­га — эле­мен­тов цело­го есть та реаль­ная ситу­а­ция, кото­рую дав­но выра­зи­ла в сво­их кате­го­ри­ях раци­о­на­ли­сти­че­ская фило­со­фия, тра­ди­ция Спи­но­зы — Лейб­ни­ца — Фих­те — Геге­ля — тра­ди­ция, про­ти­во­сто­я­щая узко­эм­пи­ри­че­ско­му (из «инди­ви­да» и из «инди­вид­но­го кон­цеп­та» исхо­дя­ще­му) взгля­ду на мыш­ле­ние.

При­зна­ние опре­де­ля­ю­щей роли цело­го по отно­ше­нию к его частям — точ­ка зре­ния, исхо­дя­щая из цело­го и при­хо­дя­щая затем к пони­ма­нию частей это­го цело­го, — и была все­гда поч­вой, на кото­рой вырас­та­ла диа­лек­ти­ка. А про­ти­во­по­лож­ный взгляд, исхо­дя­щий из пред­став­ле­ния о том, что сна­ча­ла суще­ству­ют само­сто­я­тель­ные, совер­шен­но неза­ви­си­мые один от дру­го­го инди­ви­ды, кото­рые затем лишь объ­еди­ня­ют­ся в те или иные (более или менее слу­чай­ные по отно­ше­нию к их «внут­рен­ней при­ро­де») ком­плек­сы, нима­ло от это­го объ­еди­не­ния не изме­ня­ясь и оста­ва­ясь теми же самы­ми, что и до него, — этот взгляд все­гда был и оста­ет­ся поч­вой, на кото­рой ника­кая диа­лек­ти­ка при­вить­ся не может. Это поч­ва, на кото­рой она сра­зу же засы­ха­ет.

Но зато хоро­шо при­ви­ва­ет­ся взгляд, соглас­но кото­ро­му рядом с морем «инди­ви­дов» суще­ству­ет еще и осо­бый мир «моде­лей», «абстракт­ных объ­ек­тов», фор­ми­ру­ю­щих раз­лич­ные «ком­плек­сы» инди­ви­дов и «инди­вид­ных кон­цеп­тов», — «сфе­ра мисти­че­ско­го», как откро­вен­но опре­де­лил ее Л. Вит­ген­штейн. Эмпи­рик и фик­си­ру­ет в кон­це кон­цов факт зави­си­мо­сти частей от цело­го имен­но в мисти­че­ской фор­ме, ибо опре­де­ле­ния цело­го прин­ци­пи­аль­но не могут быть полу­че­ны (и за это руча­ет­ся даже фор­маль­ная логи­ка) путем фик­са­ции тех «общих при­зна­ков», кото­ры­ми обла­да­ет каж­дая порознь рас­смот­рен­ная часть это­го цело­го, каж­дый его состав­ной эле­мент, подоб­но тому как пред­став­ле­ние о фор­ме дома не соста­вишь из тех при­зна­ков, кото­ры­ми обла­да­ет каж­дый отдель­ный кир­пич…

2. Абстрактное как абстрактно-всеобщее определение конкретного целого

Маркс пока­зал, что в сто­и­мо­сти (абстрак­те) про­яв­ля­ет­ся на деле обще­ствен­ный, т. е. кон­крет­но-исто­ри­че­ский, харак­тер тру­да.

Иллю­зия, буд­то отдель­ные — «кон­крет­ные» — явле­ния суть раз­лич­ные спо­со­бы вопло­ще­ния неко­то­ро­го абстрак­та, неко­то­ро­го абстракт­но-все­об­ще­го, воз­ни­ка­ет при вполне опре­де­лен­ных усло­ви­ях, т. е. не вез­де и не все­гда. Когда мы име­ем дело с фак­том вза­им­ной зави­си­мо­сти частей внут­ри лег­ко обо­зри­мо­го цело­го — будь то часо­вой меха­низм или неболь­шой кол­лек­тив рабо­та­ю­щих людей, поде­лив­ших меж­ду собой обя­зан­но­сти в неко­то­ром общем кон­крет­ном деле, — для такой иллю­зии попро­сту нет поч­вы. Здесь ясно вид­но, что отдель­ные дета­ли зави­сят друг от дру­га, и, шаг за шагом про­сле­див всю сум­му зави­си­мо­стей меж­ду раз­ны­ми («кон­крет­ны­ми») частя­ми, мы пой­мем и целое. Для како­го-либо осо­бо­го абстракт­но­го объ­ек­та здесь места не оста­ет­ся, не воз­ни­ка­ет нуж­ды в его при­ду­мы­ва­нии. Если речь идет о про­из­вод­стве в рам­ках общин­но­го строя, т. е. о рабо­те людей, состав­ля­ю­щих непо­сред­ствен­но наблю­да­е­мый кол­лек­тив, то ясно, что отдель­ные эле­мен­ты это­го цело­го зави­сят толь­ко друг от дру­га, что меж­ду ними поде­ле­на одна и та же рабо­та — одно и то же кон­крет­но-опре­де­лен­ное дело. Здесь ясно, что «труд отдель­но­го лица высту­па­ет непо­сред­ствен­но как функ­ция чле­на обще­ствен­но­го орга­низ­ма»[5]. Дру­ги­ми сло­ва­ми, кон­крет­но-общее дело осу­ществ­ля­ет­ся кон­крет­но-еди­нич­ны­ми людь­ми, и ника­кой мисти­ки Абстракт­но-Все­об­ще­го здесь нет.

Кар­ти­на совер­шен­но иная, когда в неко­то­рое целое увя­за­ны кон­крет­ные люди или вещи, непо­сред­ствен­но друг от дру­га не зави­ся­щие, яко­бы вполне само­сто­я­тель­ные и обособ­лен­ные, живу­щие «сами по себе», «ато­ми­зи­ро­ван­но», как это име­ет место в товар­ном про­из­вод­стве. Объ­ек­тив­но-реаль­ное, т. е. кон­крет­но-все­об­щее, целост­ное обра­зо­ва­ние (орга­ни­че­ское целое), пред­став­ля­ет­ся тут лишь резуль­та­том вза­и­мо­дей­ствия изна­чаль­но неза­ви­си­мых друг от дру­га части­чек, ато­мов. Реаль­ная вза­и­мо­за­ви­си­мость пред­ста­ет в соот­вет­ствен­но мни­мой фор­ме — в фор­ме неко­то­ро­го Абстрак­та, извне дик­ту­ю­ще­го этим частич­кам спо­соб их объ­еди­не­ния в целое. Это полу­ча­ет­ся пото­му, и толь­ко пото­му, что в каж­дой из этих части­чек не была усмот­ре­на та опре­де­лен­ность, кото­рая и дела­ла их с само­го нача­ла частич­ка­ми имен­но это­го, дан­но­го, кон­крет­но­го цело­го. Как раз от этой кон­крет­ной опре­де­лен­но­сти и была совер­ше­на абстрак­ция, от нее и отвле­ка­лись в исход­ной ста­дии ана­ли­за.

Ины­ми сло­ва­ми, в рас­смот­ре­нии каж­дой отдель­ной дета­ли созна­тель­но были опу­ще­ны те самые ее осо­бен­но­сти, в силу кото­рых она и испол­ня­ет с само­го нача­ла свою — стро­го опре­де­лен­ную — роль, функ­цию. Это зна­чит, что каж­дая деталь и была опре­де­ле­на абстракт­но, и имен­но акт абстрак­ции и устра­нил из нее то самое глав­ное, то самое суще­ствен­ное, что и дела­ет ее дета­лью дан­но­го кон­крет­но­го цело­го, ту ее кон­крет­ную опре­де­лен­ность, кото­рой она обя­за­на кон­крет­но­му цело­му. И как раз эта опу­щен­ная вна­ча­ле опре­де­лен­ность и выле­за­ет потом в виде извне при­вхо­дя­ще­го — мисти­че­ско­го — Абстрак­та.

Со сто­и­мо­стью имен­но так и полу­ча­ет­ся. «Труд, кото­рый пред­став­лен в мено­вой сто­и­мо­сти, пред­по­ла­га­ет­ся как труд обособ­лен­но­го отдель­но­го лица»[6], т. е. пред­по­ла­га­ет­ся таким, каким он на самом деле не был и быть не может. Ибо он с само­го нача­ла был и все вре­мя оста­вал­ся обще­ствен­ным тру­дом, нерав­но раз­де­лен­ным меж­ду раз­ны­ми лица­ми. Эти раз­ные лица толь­ко мнят себя изна­чаль­но обособ­лен­ны­ми, на деле же тот вид рабо­ты, кото­рой каж­дый из них зани­ма­ет­ся, был навя­зан им сти­хий­но сло­жив­шим­ся — и пото­му непо­нят­ным для них — целым, кон­крет­но-все­об­щим рас­чле­не­ни­ем обще­го дела на ряд частич­ных и част­ных опе­ра­ций.

И если исход­ной точ­кой рас­смот­ре­ния была сде­ла­на фик­ция, т. е. пред­став­ле­ние об изна­чаль­ной неза­ви­си­мо­сти дета­лей друг от дру­га, то реаль­ная зави­си­мость, с само­го нача­ла ове­ществ­лен­ная в них, но созна­тель­но игно­ри­ро­вав­ша­я­ся, пости­га­ет­ся тоже как фик­ция, как осо­бый абстракт. В кон­крет­ном соста­ве дета­лей она не была зафик­си­ро­ва­на. Поэто­му ее при­вно­сят зад­ним чис­лом извне.

Отсю­да и полу­ча­ет­ся, что все­сто­рон­няя зави­си­мость инди­ви­дов друг от дру­га осу­ществ­ля­ет­ся через свою соб­ствен­ную про­ти­во­по­лож­ность — через само­сто­я­тель­ность част­ных, раз­об­щен­ных и никак зара­нее не «при­тер­тых» друг к дру­гу актов тру­да. Это и выра­жа­ет­ся таким обра­зом, что «част­ный труд ста­но­вит­ся фор­мой сво­ей про­ти­во­по­лож­но­сти, т. е. тру­дом в непо­сред­ствен­но обще­ствен­ной фор­ме»[7]. Или, дру­ги­ми сло­ва­ми, «кон­крет­ный труд ста­но­вит­ся здесь фор­мой про­яв­ле­ния сво­ей про­ти­во­по­лож­но­сти, абстракт­но чело­ве­че­ско­го тру­да»[8]. Здесь выра­же­но вполне реаль­ное поло­же­ние вещей, а имен­но реаль­ная все­сто­рон­няя зави­си­мость всех инди­ви­дов друг от дру­га, т. е. обще­ствен­ный харак­тер тру­да каж­до­го из них. Кон­крет­но-все­об­щее вза­и­мо­дей­ствие «дета­лей» и пред­ста­ет в виде абстракт­но-все­об­ще­го — в мисти­че­ском обли­ке абстракт­но­го объ­ек­та — сто­и­мо­сти.

Все выво­ра­чи­ва­ет­ся, таким обра­зом, наизнан­ку, пере­во­ра­чи­ва­ет­ся с голо­вы на ноги или, вер­нее, с ног на голо­ву, полу­ча­ет пре­врат­ный вид. А на самом деле то, что назы­ва­ет­ся по ста­рин­ке кон­крет­ным тру­дом, дав­ным-дав­но пере­ста­ло быть «кон­крет­ным». Попа­дая в сло­жив­шу­ю­ся исто­ри­че­скую систе­му отно­ше­ний, харак­тер­ных для огром­ной маши­ны капи­та­ли­сти­че­ско­го спо­со­ба про­из­вод­ства, кон­крет­ный инди­вид начи­на­ет функ­ци­о­ни­ро­вать в ней имен­но в той роли, кото­рую она ему опре­де­ли­ла, — в роли «вин­ти­ка», в роли стан­дарт­но-абстракт­ной дета­ли. Его дея­тель­ность ста­но­вит­ся в бук­валь­ном и точ­ном смыс­ле абстракт­ной — ущерб­но-одно­бо­кой и схе­ма­тич­ной.

Имен­но пото­му, что его дея­тель­ность, как и дея­тель­ность каж­до­го его сосе­да, сде­ла­лась тут реаль­но-абстракт­ной дея­тель­но­стью, она и ока­за­лась накреп­ко при­вя­зан­ной к дру­гой столь же абстракт­ной дея­тель­но­сти. Захва­чен­ный в сети вещ­ной зави­си­мо­сти, этот абстракт­ный инди­вид неиз­беж­но попа­да­ет так­же и в сети иллю­зий отно­си­тель­но сво­е­го соб­ствен­но­го бытия. «Эти вещ­ные отно­ше­ния зави­си­мо­сти в про­ти­во­по­лож­ность лич­ным, — гово­рит Маркс, — и высту­па­ют так (вещ­ное отно­ше­ние зави­си­мо­сти — это не что иное, как обще­ствен­ные отно­ше­ния, само­сто­я­тель­но про­ти­во­сто­я­щие по види­мо­сти неза­ви­си­мым инди­ви­дам, т. е. их про­из­вод­ствен­ные отно­ше­ния друг с дру­гом, став­шие само­сто­я­тель­ны­ми по отно­ше­нию к ним самим), что над инди­ви­да­ми теперь гос­под­ству­ют абстрак­ции, тогда как рань­ше они зави­се­ли друг от дру­га»[9].

Инди­ви­ды, опу­тан­ные по рукам и ногам сетя­ми этих вещ­ных зави­си­мо­стей, т. е. сила­ми той самой под­лин­ной кон­крет­но­сти сво­их вза­им­ных отно­ше­ний, кото­рую они не видят, не пони­ма­ют, не созна­ют, про­дол­жа­ют мнить себя «кон­крет­ны­ми» инди­ви­да­ми, хотя вовлек­ший их в свое тече­ние про­цесс дав­но уже пре­вра­тил каж­до­го из них в крайне абстракт­но­го инди­ви­да, в испол­ни­те­ля част­ных и частич­ных опе­ра­ций — в тка­ча, порт­но­го, тока­ря или изго­то­ви­те­ля «абстракт­ных поло­тен». Все осталь­ные «кон­крет­ные» каче­ства инди­ви­да, кро­ме чисто про­фес­си­о­наль­ных, с точ­ки зре­ния про­цес­са в целом ста­но­вят­ся чем-то совер­шен­но несу­ще­ствен­ным и без­раз­лич­ным, ненуж­ным и пото­му атро­фи­ру­ют­ся в том, кто их ранее имел, и не фор­ми­ру­ют­ся в том, кто их еще не обрел (с этим и свя­зан тот самый зна­ме­ни­тый фено­мен отчуж­де­ния, кото­рый при­во­дит к обез­ли­чи­ва­нию инди­ви­да, к утра­те лич­ност­но­го отно­ше­ния инди­ви­да и к дру­гим инди­ви­дам, и к миру вооб­ще, к пре­вра­ще­нию инди­ви­да в без­лич­ную, пол­но­стью стан­дар­ти­зо­ван­ную фигу­ру, в схе­му, в абстракт­ный образ).

И если тако­му — мни­мо­кон­крет­но­му, а на самом деле све­ден­но­му к абстракт­но-одно­сто­рон­не­му и схе­ма­тич­но­му обра­зу — инди­ви­ду кажет­ся, что над ним и над его судь­бой обре­ли власть некие без­лич­ные Абстрак­ты, Абстракт­ные Объ­ек­ты, кото­рые и управ­ля­ют им как рабом, как мари­о­нет­кой, то на самом деле, как пока­зал лишь Маркс, его при­вя­зы­ва­ет к дру­гим инди­ви­дам имен­но его соб­ствен­ная абстракт­ность — схе­ма­тизм его соб­ствен­ной жиз­не­де­я­тель­но­сти, тре­бу­ю­щий себе допол­не­ния в столь же абстракт­ном схе­ма­тиз­ме дея­тель­но­сти дру­го­го инди­ви­да. Как болт не име­ет смыс­ла без гай­ки, без отверт­ки, без гаеч­но­го клю­ча и отвер­стия, в кото­рое его ввин­чи­ва­ют, так и токарь без пека­ря, пекарь без литей­щи­ка, литей­щик без тока­ря и т. д. и т. п.

Кон­крет­но-все­об­щая зави­си­мость, увя­зы­ва­ю­щая этих инди­ви­дов в еди­ное целое, и осу­ществ­ля­ет­ся как необ­хо­ди­мость вос­пол­не­ния одно­го абстракт­но­го инди­ви­да дру­гим, столь же (но по-ино­му) абстракт­ным инди­ви­дом, и толь­ко пол­ная сово­куп­ность абстракт­ных инди­ви­дов состав­ля­ет един­ствен­но реаль­ную здесь кон­крет­ность чело­ве­че­ско­го суще­ство­ва­ния. Инди­вид здесь и в самом деле раб абстрак­ции, но не мисти­че­ско­го, вне его вита­ю­ще­го Абстрак­та, а сво­ей соб­ствен­ной абстракт­но­сти, т. е. частич­но­сти, ущерб­но­сти, одно­ас­пект­но­сти, стан­дарт­но-без­ли­кой схе­ма­тич­но­сти сво­ей соб­ствен­ной жиз­не­де­я­тель­но­сти, сво­ей рабо­ты.

В деталь­ном ана­ли­зе этой объ­ек­тив­ной диа­лек­ти­ки пре­вра­ще­ния «кон­крет­но­го тру­да» (и инди­ви­да, его осу­ществ­ля­ю­ще­го) в «абстракт­ный труд» (и инди­ви­да, соот­вет­ству­ю­ще­го этой фор­ме тру­да) и была раз­ве­я­на мисти­ка Сто­и­мо­сти, это­го Абстрак­та, яко­бы вопло­ща­ю­ще­го­ся в чув­ствен­но-кон­крет­ном теле вещи и чело­ве­ка.

Для чело­ве­ка, незна­ко­мо­го с диа­лек­ти­че­ской логи­кой, абстракт­ное — это сино­ним мыс­ли­мо­го, сино­ним поня­тия; отсю­да очень логич­но полу­ча­ет­ся взгляд, буд­то над миром — по край­ней мере над соци­аль­ным миром — гос­под­ству­ют Поня­тие, Идея, Мысль. Поэто­му эмпи­рик, фыр­ка­ю­щий на «геге­льян­щи­ну» в логи­ке, и ока­зы­ва­ет­ся в ито­ге рабом самых фун­да­мен­таль­ных заблуж­де­ний иде­а­лиз­ма сра­зу же, как толь­ко стал­ки­ва­ет­ся с фак­том зави­си­мо­сти частей и част­но­стей в соста­ве неко­то­ро­го орга­ни­че­ско­го цело­го — с фак­том опре­де­ля­ю­щей роли это­го цело­го по отно­ше­нию к сво­им частям. «Абстрак­ты», «абстракт­ные объ­ек­ты», «энте­ле­хии» и про­чая мисти­че­ская чепу­ха — совер­шен­но неиз­беж­ный для логи­ки эмпи­риз­ма финал. Ибо абстракт­но-все­об­щие опре­де­ле­ния цело­го не могут быть полу­че­ны в каче­стве абстракт­ных опре­де­ле­ний каж­до­го отдель­но взя­то­го эле­мен­та это­го цело­го, в каче­стве абстрак­ций, в кото­рых пред­став­ле­ны общие всем без исклю­че­ния эле­мен­там (т. е. каж­до­му из них) свой­ство, при­знак. Они нахо­дят­ся совсем не в этом ряду, высту­па­ют ско­рее через раз­ли­чия (и про­ти­во­по­лож­но­сти) еди­нич­ных фак­тов, а не через общее в них.

Поэто­му попыт­ка «оправ­дать» любое абстракт­но-все­об­щее опре­де­ле­ние неко­то­рой кон­крет­ной систе­мы еди­нич­ных фак­тов (явле­ний, вещей, людей — инди­ви­дов вооб­ще) в каче­стве абстракт­но-обще­го всем инди­ви­дам (т. е. каж­до­му из них) опре­де­ле­ния и захо­дит каж­дый раз в тупик. В таком каче­стве эти опре­де­ле­ния попро­сту не «вери­фи­ци­ру­ют­ся» и даже, наобо­рот, убе­ди­тель­но опро­вер­га­ют­ся. Но посколь­ку без них — без таких абстракт­но-все­об­щих опре­де­ле­ний — ста­но­вит­ся невоз­мож­ной вооб­ще какая бы то ни была тео­ре­ти­че­ская схе­ма пони­ма­ния кон­крет­ных фак­тов, посколь­ку их вынуж­ден при­ни­мать и самый упря­мый эмпи­рик, он при­ни­ма­ет их скре­пя серд­це под титу­лом «фик­ций, хотя и необ­хо­ди­мых» (так «оправ­ды­вал» кан­ти­а­нец Конрад Шмидт поня­тие сто­и­мо­сти, так «оправ­ды­ва­ют» иные поня­тия — элек­трон, квант и пр. — нынеш­ние запоз­да­лые адеп­ты логи­ки эмпи­риз­ма, нео­по­зи­ти­ви­сты).

Маркс и Энгельс в поле­ми­ке с тако­го сор­та тео­ре­ти­ка­ми все­гда были вынуж­де­ны попу­ляр­но разъ­яс­нять, что сто­и­мость — это не «абстракт­ный объ­ект», суще­ству­ю­щий отдель­но от «эмпи­ри­че­ски-оче­вид­ных фак­тов», а абстракт­ная опре­де­лен­ность кон­крет­но­го объ­ек­та (т. е. всей сово­куп­но­сти про­из­вод­ствен­ных отно­ше­ний меж­ду людь­ми, опо­сред­ство­ван­ных веща­ми). Сто­и­мость — абстракт­но-все­об­щее опре­де­ле­ние кон­крет­но­го цело­го — явля­ет себя в каж­дом отдель­ном «при­ме­ре» сто­и­мо­сти по суще­ству диа­лек­ти­че­ским спо­со­бом — через раз­ли­чия, дохо­дя­щие до про­ти­во­по­лож­но­сти и пря­мо­го про­ти­во­ре­чия меж­ду отдель­ны­ми «слу­ча­я­ми»; она пред­став­ле­на в раз­ных еди­нич­ных това­рах дале­ко не рав­ным обра­зом — не оди­на­ко­вым «при­зна­ком» или «сово­куп­но­стью оди­на­ко­вых при­зна­ков». Совсем не так; в одном това­ре пред­став­лен один абстракт­ный момент, а в дру­гом това­ре — дру­гой, пря­мо ему про­ти­во­по­лож­ный. Один товар нахо­дит­ся в «отно­си­тель­ной фор­ме», а дру­гой — в «экви­ва­лент­ной». И ана­лиз про­ти­во­ре­чий фор­мы сто­и­мо­сти, эмпи­ри­че­ски высту­па­ю­щих в виде про­ти­во­по­лож­ных друг дру­гу (логи­че­ски исклю­ча­ю­щих друг дру­га) обра­зов — сна­ча­ла в виде раз­дво­е­ния товар­но­го мира на това­ры и день­ги, а потом на капи­тал и рабо­чую силу и т. д. и т. п. — как раз и состав­ля­ет весь смысл марк­сов­ско­го иссле­до­ва­ния.

Если бы Маркс пытал­ся решить зада­чу ана­ли­за фор­мы сто­и­мо­сти вооб­ще путем отыс­ка­ния тех оди­на­ко­вых (тож­де­ствен­ных) «при­зна­ков», кото­ры­ми оди­на­ко­во обла­да­ют и товар «холст», и товар «сюр­тук», и товар «рабо­чая сила», и товар «фаб­ри­ка», и товар «золо­то», и товар «зем­ля», то ров­но ниче­го, кро­ме номи­наль­ных опре­де­ле­ний тер­ми­на «сто­и­мость», он бы, есте­ствен­но, дать не смог. Он дал бы толь­ко ана­лиз зна­че­ния ходя­че­го сло­ва, и ниче­го более, обри­со­вал бы гра­ни­цы при­ме­ни­мо­сти тер­ми­на, т. е. все­го-навсе­го «экс­пли­ци­ро­вал» бы ходя­чее пред­став­ле­ние о сто­и­мо­сти. Но ведь речь шла не об «экс­пли­ка­ции импли­цит­но­го содер­жа­ния тер­ми­на», а об ана­ли­зе поня­тия сто­и­мо­сти.

Поэто­му и путь абстра­ги­ро­ва­ния совсем иной. Не бес­плод­ное и бес­ко­неч­ное срав­ни­ва­ние золо­та с хол­стом и их обо­их с рабо­чей силой, с зем­лей и т. д., име­ю­щее целью отыс­ка­ние абстракт­но-обще­го меж­ду ними, а ана­лиз про­ти­во­по­лож­ных форм про­яв­ле­ния сто­и­мо­сти в после­до­ва­тель­ных фазах раз­ви­тия отно­ше­ний меж­ду раз­ны­ми това­ра­ми, «товар­ны­ми сто­и­мо­стя­ми», начи­ная с про­стой (еди­нич­ной) ситу­а­ции «холст — сюр­тук» и кон­чая раз­ви­ты­ми фор­ма­ми, в кото­рых один товар пред­став­лен дру­гим и в дру­гом, пря­мо ему про­ти­во­по­лож­ном.

Уже в пер­вой фазе эво­лю­ции форм сто­и­мо­сти Маркс обна­ру­жи­ва­ет диа­лек­ти­ку абстракт­но­го и кон­крет­но­го, т. е. ситу­а­цию, при кото­рой «кон­крет­ный», т. е. совер­шен­но част­ный и частич­ный вид тру­да, явля­ет­ся пред­ста­ви­те­лем «абстракт­но­го тру­да», тру­да вооб­ще. Ока­зы­ва­ет­ся, что «абстракт­ный труд» пред­став­лен одним — част­ным и частич­ным — видом тру­да, напри­мер порт­ня­же­ством, реа­ли­зо­ван­ным в его изде­лии — сюр­ту­ке. Абстракт­ность высту­па­ет здесь как сино­ним част­но­сти, т. е. осо­бен­но­сти и даже еди­нич­но­сти.

И дело прин­ци­пи­аль­но не меня­ет­ся, когда эту роль начи­на­ет испол­нять золо­то, а ста­ло быть труд золо­то­ис­ка­те­ля. И в этом слу­чае совер­шен­но «кон­крет­ный» вид тру­да со все­ми его телес­но-обу­слов­лен­ны­ми осо­бен­но­стя­ми начи­на­ет высту­пать как труд вооб­ще, как абстракт­ный труд, не утра­чи­вая при этом ни одно­го при­зна­ка сво­ей телес­но­сти, сво­ей осо­бен­но­сти. Золо­то и ока­зы­ва­ет­ся в ито­ге пол­но­моч­ным пред­ста­ви­те­лем абстрак­та, «абстракт­но­го объ­ек­та», начи­на­ет пред­став­лять его имен­но через свою осо­бен­ную кон­крет­но-при­род­ную телес­ность, а пред­став­лен­ный им абстракт (абстракт­но-все­об­щее) сли­ва­ет­ся (отож­деств­ля­ет­ся) с одним чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мым, «кон­крет­ным» обра­зом. Золо­то и дела­ет­ся зер­ка­лом, отра­жа­ю­щим каж­до­му дру­го­му това­ру его сто­и­мость. А суть заклю­ча­ет­ся в том, что оно тоже все­го-навсе­го част­ный слу­чай ове­ществ­лен­но­го тру­да, сози­да­ю­ще­го частич­ный (абстракт­ный) про­дукт. Поэто­му «золо­то есть мате­ри­аль­ное бытие абстракт­но­го богат­ства»[10] — богат­ство вооб­ще, абстракт­ное богат­ство, как тако­вое, в чистом виде.

И — что самое глав­ное — такое све­де­ние любо­го «кон­крет­но­го» вида тру­да и его про­дук­та к «абстракт­но­му тру­ду» совер­ши­лось вовсе не в тео­ре­ти­зи­ру­ю­щей голо­ве, а в реаль­но­сти эко­но­ми­че­ско­го про­цес­са: «Это све­де­ние пред­став­ля­ет­ся абстрак­ци­ей, одна­ко, это такая абстрак­ция, кото­рая в обще­ствен­ном про­цес­се про­из­вод­ства про­ис­хо­дит еже­днев­но» и пото­му «есть не боль­шая, но в то же вре­мя и не менее реаль­ная абстрак­ция, чем пре­вра­ще­ние всех орга­ни­че­ских тел в воз­дух»[11].

При­рав­ни­ва­ние любо­го «кон­крет­но­го» про­дук­та к золо­ту — это­му «абстракт­но­му обра­зу», этой «мате­ри­а­ли­зо­ван­ной абстрак­ции» — и выда­ет тай­ну, скры­тую от ума эмпи­ри­ка, а имен­но воочию демон­стри­ру­ет ту исти­ну, что каж­дый «кон­крет­ный» вид тру­да в дей­стви­тель­но­сти дав­но пре­вра­щен в абстракт­ный труд и что суть его заклю­ча­ет­ся вовсе не в том, что он созда­ет холст, сюр­тук или кни­ги, а в том, что он про­из­во­дит сто­и­мость, этот абстракт. В этом плане каж­дый отдель­ный труд и про­из­во­дит абстракт­ное, и, как тако­вой, он сам абстрак­тен. В самом точ­ном, пря­мом и стро­гом смыс­ле это­го логи­че­ско­го поня­тия. Кон­крет­ное же (кон­крет­ный про­дукт) созда­ет­ся толь­ко мно­го­об­раз­но рас­чле­нен­ным сово­куп­ным тру­дом людей, толь­ко сово­куп­но­стью бес­чис­лен­но­го мно­же­ства отдель­ных — абстракт­ных — работ, объ­еди­нен­ных вокруг обще­го дела сти­хий­ны­ми сила­ми рыноч­ных отно­ше­ний.

Загад­ка сто­и­мо­сти, мисти­че­ски нераз­ре­ши­мая для эмпи­ри­ка с его логи­кой, реша­ет­ся, таким обра­зом, про­сто и без вся­кой мисти­ки. Каж­дый отдель­ный вид тру­да вовсе не есть, соглас­но марк­сов­ско­му пони­ма­нию, «чув­ствен­но кон­крет­ное вопло­ще­ние Абстрак­та», это­го вне его вита­ю­ще­го при­зра­ка. Дело в том, что он сам, несмот­ря на всю свою чув­ствен­но-телес­ную «кон­крет­ность», неса­мо­сто­я­те­лен, стан­дарт­но-схе­ма­ти­чен, обез­ли­чен­но-прост, т. е. све­ден к неслож­но­му повто­ря­ю­ще­му­ся меха­ни­че­ски заучен­но­му дви­же­нию, и пото­му не тре­бу­ет ни ума, ни раз­ви­той инди­ви­ду­аль­но­сти, а тре­бу­ет толь­ко раб­ско­го послу­ша­ния тре­бо­ва­нию абстракт­но­го стан­дар­та, штам­па, схе­мы. И эта его соб­ствен­ная абстракт­ность отра­жа­ет­ся в золо­том зер­ка­ле. В золо­те любой труд и нахо­дит зри­мый образ сво­ей соб­ствен­ной сути имен­но пото­му, что золо­то — это точ­но такой же частич­ный, фраг­мен­тар­ный про­дукт, не име­ю­щий сам по себе абсо­лют­но ника­ко­го зна­че­ния и обре­та­ю­щий зна­че­ние «все­об­ще­го обра­за богат­ства» толь­ко через свое отно­ше­ние к бес­чис­лен­ным телам товар­но­го мира. Золо­то — типич­ный про­дукт тру­да, осва­и­ва­ю­ще­го при­ро­ду крайне одно­сто­ронне, тру­да, извле­ка­ю­ще­го из ее недр один-един­ствен­ный хими­че­ский эле­мент и «абстра­ги­ру­ю­ще­го» его от все­го осталь­но­го, что­бы иметь его «в чистом виде».

Золо­то в сво­ей роли все­об­ще­го экви­ва­лен­та — луч­ший при­мер «абстракт­но­го пред­ме­та»: это отдель­ный, крайне бед­ный, крайне ущерб­ный, крайне убо­гий по срав­не­нию с осталь­ным богат­ством пред­мет­но­го мира, узко­опре­де­лен­ный и «очи­щен­ный» от все­го осталь­но­го реаль­ный пред­мет. А вовсе не осо­бый — умо­по­сти­га­е­мый в про­ти­во­по­лож­ность чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мо­му — иде­аль­но-бес­те­лес­ный, неви­ди­мый и неося­за­е­мый «логи­че­ский кон­структ», «модель­ный объ­ект» и тому подоб­ная неле­пость, выду­ман­ная эмпи­ри­ка­ми, зашед­ши­ми в тупик со сво­им пони­ма­ни­ем абстракт­но­го и кон­крет­но­го, все­об­ще­го и осо­бен­но­го, частич­но­го и целост­но­го.

Кон­крет­ный пред­мет — это мно­го­об­раз­но рас­чле­нен­ный внут­ри себя, бога­тый опре­де­ле­ни­я­ми, исто­ри­че­ски офор­мив­ший­ся целост­ный объ­ект, подоб­ный не отдель­но­му изо­ли­ро­ван­но­му ато­му, а ско­рее живо­му орга­низ­му, соци­аль­но-эко­но­ми­че­ской фор­ма­ции и ана­ло­гич­ным обра­зо­ва­ни­ям. Это не еди­нич­ная чув­ствен­но пере­жи­ва­е­мая вещь, собы­тие, факт или чело­век, тем более не «пере­жи­ва­ние» их еди­нич­ным же инди­ви­дом. Вот поче­му Маркс так часто и упо­треб­ля­ет поня­тие орга­ни­че­ско­го цело­го, орга­низ­ма (или тоталь­но­сти) в каче­стве сино­ни­ма кон­крет­но­го.

3. Марксов способ восхождения от абстрактного к конкретному

Если исхо­дить из тако­го пони­ма­ния абстракт­но­го и кон­крет­но­го, то, само собой понят­но, спо­соб вос­хож­де­ния от абстракт­но­го к кон­крет­но­му — и никак не обрат­ный ему спо­соб — ока­зы­ва­ет­ся не толь­ко пра­виль­ным в науч­ном отно­ше­нии, но и вооб­ще «един­ствен­но воз­мож­ным»[12] спо­со­бом мыш­ле­ния в нау­ке. И это уже пото­му, что марк­сизм вооб­ще сто­ит не на точ­ке зре­ния све­де­ния слож­но­го к про­сто­му, а на точ­ке зре­ния выве­де­ния слож­но­го из про­стых состав­ля­ю­щих его момен­тов. Поэто­му толь­ко фор­ма вос­хож­де­ния от абстракт­но­го к кон­крет­но­му соот­вет­ству­ет диа­лек­ти­че­ско­му пони­ма­нию дей­стви­тель­но­сти — объ­ек­тив­ной, мно­го­об­раз­но рас­чле­нен­ной внут­ри себя кон­крет­но­сти, и при­том в ее исто­ри­че­ском раз­ви­тии.

Иным спо­со­бом и невоз­мож­но вос­про­из­ве­сти в дви­же­нии поня­тий, логи­че­ски рекон­стру­и­ро­вать исто­ри­че­ски пони­ма­е­мое целое, т. е. кон­крет­ный пред­мет ана­ли­за. Этот спо­соб есть един­ствен­но адек­ват­ный ана­лог про­цес­су исто­ри­че­ски зако­но­мер­но­го фор­ми­ро­ва­ния любой кон­крет­но­сти — про­цес­су ее само­раз­ви­тия, про­цес­су ее само­раз­ли­че­ния, совер­ша­ю­ще­му­ся через раз­вер­ты­ва­ние имма­нент­ных про­ти­во­ре­чий, вна­ча­ле, есте­ствен­но, нераз­вер­ну­тых, скры­тых и пото­му для эмпи­ри­че­ско­го взо­ра неза­мет­ных, нераз­ли­чи­мых.

В спо­со­бе вос­хож­де­ния от абстракт­но­го к кон­крет­но­му и нахо­дят свое диа­лек­ти­че­ское един­ство (дове­ден­ное до тож­де­ства) такие «про­ти­во­по­лож­но­сти», как ана­лиз и син­тез, индук­ция и дедук­ция — те самые мето­ды, кото­рые логи­ка эмпи­риз­ма зафик­си­ро­ва­ла в их абстракт­ной про­ти­во­по­лож­но­сти друг к дру­гу и пото­му пре­вра­ти­ла в без­жиз­нен­ные и бес­по­мощ­ные схе­мы.

Дело вовсе не обсто­ит так, буд­то в науч­ном мыш­ле­нии сна­ча­ла осу­ществ­ля­ет­ся ана­лиз (и индук­ция), а уже потом начи­на­ет­ся ста­дия син­те­за и дедук­ции — ста­дия постро­е­ния «дедук­тив­ной тео­рии» на базе «индук­тив­ных обоб­ще­ний». Это чистей­шая фан­та­зия, отра­жа­ю­щая, впро­чем, исто­ри­че­ски-эмпи­ри­че­скую види­мость, воз­ни­ка­ю­щую на поверх­но­сти позна­ва­тель­но­го про­цес­са. Это лишь пси­хо­ло­ги­че­ски оправ­ды­ва­е­мая схе­ма.

Несколь­ко более глу­бо­кий ана­лиз того же само­го про­цес­са, дове­ден­ный до его логи­че­ской схе­мы, пока­зы­ва­ет, что все­гда и вез­де любое самое про­стень­кое индук­тив­ное обоб­ще­ние пред­по­ла­га­ет более или менее внят­ное сооб­ра­же­ние, на осно­ве кото­ро­го из без­бреж­но­го моря эмпи­ри­че­ски дан­ных фак­тов выде­ля­ет­ся тот или иной огра­ни­чен­ный их круг (класс, опре­де­лен­ное мно­же­ство), от кото­ро­го затем и дела­ет­ся абстракт­ный ско­лок, извле­ка­ет­ся неко­то­рое общее опре­де­ле­ние.

Не выде­лив сколь­ко-нибудь чет­ко опре­де­лен­ный и отгра­ни­чен­ный круг еди­нич­ных фак­тов, ника­ко­го обоб­ще­ния сде­лать вооб­ще нель­зя. Одна­ко круг этот очер­чи­ва­ет­ся на осно­ве неко­то­ро­го абстракт­но-обще­го сооб­ра­же­ния, толь­ко не «экс­пли­ци­ро­ван­но­го» или, по-рус­ски гово­ря, явно в точ­ных тер­ми­нах не выра­жен­но­го, но обя­за­тель­но при­сут­ству­ю­ще­го «импли­цит­но», т. е. скры­то, как «под­ра­зу­ме­ва­е­мое», как «инту­и­тив­но оче­вид­ное» и т. д.

Поэто­му дви­же­ние, кото­рое эмпи­ри­ку кажет­ся дви­же­ни­ем от эмпи­ри­че­ских фак­тов к их абстракт­но­му обоб­ще­нию, на самом деле есть дви­же­ние от пря­мо и чет­ко не выра­жен­но­го абстракт­но-обще­го пред­став­ле­ния о фак­тах к тер­ми­но­ло­ги­че­ски обра­бо­тан­но­му (и по-преж­не­му столь же абстракт­но­му) пред­став­ле­нию. С абстракт­но­го он начи­на­ет, абстракт­ным же и кон­ча­ет. Начи­на­ет с «науч­но не экс­пли­ци­ро­ван­но­го» и при­хо­дит к «экс­пли­ци­ро­ван­но­му» выра­же­нию исход­но­го, т. е. инту­и­тив­но при­ня­то­го, нена­уч­но­го и дона­уч­но­го пред­став­ле­ния, оста­ю­ще­го­ся после этой опе­ра­ции столь же абстракт­ным, как и рань­ше…

Исто­рия любой нау­ки это обсто­я­тель­ство может про­де­мон­стри­ро­вать настоль­ко явствен­но, что зад­ним чис­лом его заме­ча­ет любой, и самый огра­ни­чен­ный и упря­мый, эмпи­рик, сто­рон­ник индук­тив­но­го мето­да. Поэто­му эмпи­рик и стал­ки­ва­ет­ся post factum с тем непри­ят­ным для него обсто­я­тель­ством, что любо­му отдель­но­му индук­тив­но­му обоб­ще­нию в созна­нии все­гда пред­ше­ству­ет некая «апри­ор­ная уста­нов­ка» — некое абстракт­но-рас­плыв­ча­тое пред­став­ле­ние, неко­то­рый кри­те­рий отбо­ра еди­нич­ных фак­тов, из кото­рых затем извле­ка­ют­ся путем абстрак­ции «общие при­зна­ки», фик­си­ру­е­мые «общим поня­ти­ем» (а на деле лишь тер­ми­ном, выра­жа­ю­щим исход­ное инту­и­тив­ное пред­став­ле­ние).

Само собой ясно, что к это­му исход­но­му абстракт­но-обще­му пред­став­ле­нию, посколь­ку оно в ясных тер­ми­нах не выра­же­но, эмпи­рик со сво­ей логи­кой вынуж­ден отно­сить­ся вполне некри­ти­че­ски. Ведь логи­ка эмпи­риз­ма вооб­ще при­спо­соб­ле­на (в каче­стве нау­ки о зна­ках, о «зна­ко­вых кар­ка­сах» и тому подоб­ных вещах) к ана­ли­зу дей­стви­тель­но­сти лишь постоль­ку, посколь­ку эта дей­стви­тель­ность уже нашла свое выра­же­ние в язы­ке. К дей­стви­тель­но­сти, како­ва она есть сама по себе, т. е. до и вне ее язы­ко­во­го выра­же­ния, эта логи­ка вооб­ще не зна­ет, как при­сту­пить­ся. Это-де отно­сит­ся уже к ведом­ству «инту­и­ции», «интен­ции», «праг­ма­ти­че­ско­го инте­ре­са», «мораль­ной уста­нов­ки» и тому подоб­ных ирра­ци­о­наль­ных спо­со­бов при­об­ще­ния к дви­же­нию вещей.

В ито­ге «раци­о­наль­ное» ока­зы­ва­ет­ся на повер­ку лишь сло­вес­но-зна­ко­вым оформ­ле­ни­ем исход­ной ирра­ци­о­наль­но-мисти­че­ской — невесть отку­да взяв­шей­ся — сфе­ры созна­ния. Поэто­му дви­же­ние, кото­рое вна­ча­ле пред­став­ля­лось эмпи­ри­ку вос­па­ре­ни­ем от чув­ствен­но дан­но­го к абстракт­но­му (к «умо­по­сти­га­е­мо­му»), ока­зы­ва­ет­ся бес­ко­неч­ным хож­де­ни­ем от абстракт­но­го к абстракт­но­му же, кру­го­вер­че­ни­ем в сфе­ре абстрак­ций. Чув­ствен­ные же дан­ные ока­зы­ва­ют­ся при этом лишь совер­шен­но внеш­ним пово­дом для чисто фор­маль­ных опе­ра­ций «экс­пли­ка­ции», «вери­фи­ка­ции», «моде­ли­ро­ва­ния» и т. д. и т. п., про­де­лы­ва­е­мых над Абстракт­ным.

Совер­шен­но неопре­де­лен­ное внут­ри себя, аморф­ное и без­гра­нич­ное (и коли­че­ствен­но, и каче­ствен­но) море «кон­крет­ных дан­ных» игра­ет здесь поэто­му роль лишь пас­сив­ной гли­ны, из коей фор­маль­ная схе­ма «язы­ка нау­ки» выкра­и­ва­ет те или иные абстракт­ные кон­струк­ты и кон­струк­ции. А далее из таких абстрак­тов («эмпи­ри­че­ски вери­фи­ци­ро­ван­ных тер­ми­нов») начи­на­ют — чисто дедук­тив­но — воз­во­дить иерар­хи­че­ски орга­ни­зо­ван­ные и непро­ти­во­ре­чи­вые (это уж непре­мен­но!) систе­мы тер­ми­нов, пира­ми­ды «поня­тий», гро­моз­дить абстрак­ции на абстрак­ции.

Так что схе­ма: сна­ча­ла индук­ция, а потом уже дедук­ция, харак­тер­ная для гно­сео­ло­гии эмпи­риз­ма, — рушит­ся уже в ходе эво­лю­ции само­го эмпи­риз­ма.

Нель­зя, разу­ме­ет­ся, отри­цать, что про­цесс выра­бот­ки абстракт­но-общих пред­став­ле­ний путем выде­ле­ния того обще­го, что име­ют меж­ду собой еди­нич­ные вещи и фак­ты, исто­ри­че­ски пред­ше­ству­ет науч­но­му мыш­ле­нию и в этом смыс­ле явля­ет­ся пред­по­сыл­кой для спо­со­ба вос­хож­де­ния от абстракт­но­го к кон­крет­но­му. Но эта пред­по­сыл­ка созре­ва­ет задол­го до нау­ки вооб­ще. Конеч­но же, язык воз­ни­ка­ет рань­ше, чем нау­ка. Нау­ка при сво­ем рож­де­нии уже заста­ет огром­ное коли­че­ство раз­ра­бо­тан­ных общих и обще­по­нят­ных тер­ми­нов, каж­дый из кото­рых обо­зна­ча­ет более или менее чет­ко офор­мив­ше­е­ся абстракт­ное пред­став­ле­ние.

Нау­ка, как тако­вая, сра­зу начи­на­ет с кри­ти­че­ско­го пере­осмыс­ле­ния всех этих абстракт­ных пред­став­ле­ний, с их мето­ди­че­ской систе­ма­ти­за­ции, клас­си­фи­ка­ции и т. д., т. е. ее забо­той с само­го нача­ла ста­но­вит­ся выра­бот­ка поня­тий. Поня­тие (что хоро­шо пони­ма­ла все­гда раци­о­на­ли­сти­че­ская фило­со­фия, как мате­ри­а­ли­сти­че­ская, так и иде­а­ли­сти­че­ская) есть нечто боль­шее, неже­ли про­сто абстракт­но-общее, зафик­си­ро­ван­ное тер­ми­ном, неже­ли зна­че­ние обще­го тер­ми­на.

Поэто­му уже Гегель чет­ко сфор­му­ли­ро­вал важ­ней­шее поло­же­ние диа­лек­ти­че­ской логи­ки, соглас­но кото­ро­му абстракт­ная все­общ­ность (абстракт­ная оди­на­ко­вость, тож­де­ство) — это фор­ма лишь обще­го пред­став­ле­ния, но никак еще не фор­ма поня­тия. Фор­мой поня­тия Гегель назвал кон­крет­ную все­общ­ность, неко­то­рое логи­че­ски выра­жен­ное един­ство мно­гих абстракт­ных опре­де­ле­ний. Мате­ри­а­ли­сти­че­ски интер­пре­ти­руя этот взгляд, Маркс и уста­но­вил, что толь­ко вос­хож­де­ние от абстракт­но­го к кон­крет­но­му есть спе­ци­фич­ный для науч­но-тео­ре­ти­че­ско­го мыш­ле­ния спо­соб пере­ра­бот­ки мате­ри­а­лов созер­ца­ния и пред­став­ле­ния в поня­тия.

Спо­соб вос­хож­де­ния от абстракт­но­го к кон­крет­но­му поз­во­ля­ет перей­ти от некри­ти­че­ски-эмпи­ри­че­ско­го опи­са­ния явле­ний, дан­ных в созер­ца­нии, к их кри­ти­че­ски-тео­ре­ти­че­ско­му пони­ма­нию — к поня­тию. Логи­че­ски этот пере­ход как раз и выра­жа­ет­ся как пере­ход от абстракт­ной все­общ­но­сти пред­став­ле­ния к кон­крет­ной все­общ­но­сти (т. е. к един­ству опре­де­ле­ний) поня­тия. Напри­мер, вовсе не Марк­су и даже не Рикар­до или Сми­ту при­над­ле­жит при­о­ри­тет фик­са­ции того обсто­я­тель­ства, что любой товар на рын­ке мож­но рас­смат­ри­вать дво­я­ко: с одной сто­ро­ны, как потре­би­тель­ную сто­и­мость, а с дру­гой — как сто­и­мость мено­вую. Каж­дый кре­стья­нин, не читая Рикар­до и Сми­та, знал, что хлеб мож­но съесть, а мож­но и обме­нять, про­дать. Но в каком отно­ше­нии друг к дру­гу нахо­дят­ся эти два оди­на­ко­во абстракт­ных обра­за това­ра? Дона­уч­ное созна­ние в общей фор­ме этим совер­шен­но не инте­ре­су­ет­ся. В про­ти­во­по­лож­ность это­му уже пер­вые шаги науч­но­го ана­ли­за това­ра в воз­ни­ка­ю­щей поли­ти­че­ской эко­но­мии направ­ле­ны на уяс­не­ние той свя­зи, кото­рая суще­ству­ет меж­ду раз­лич­ны­ми — и оди­на­ко­во абстракт­ны­ми — сто­ро­на­ми, аспек­та­ми, зна­че­ни­я­ми поня­тий «товар», «сто­и­мость» вооб­ще.

Про­стое — фор­маль­ное — «един­ство», выра­жа­е­мое суж­де­ни­ем: товар есть, с одной сто­ро­ны, мено­вая сто­и­мость, а с дру­гой — потре­би­тель­ная сто­и­мость, — еще ни на мил­ли­метр не выво­дит нас за пре­де­лы ходя­чих абстракт­ных пред­став­ле­ний. Фор­му­ла «с одной сто­ро­ны — с дру­гой сто­ро­ны» вооб­ще не есть еще фор­му­ла мыш­ле­ния в поня­ти­ях. Здесь все­го-навсе­го постав­ле­ны в фор­маль­ную — грам­ма­ти­че­скую — связь два по-преж­не­му абстракт­ных, т. е. никак по суще­ству не увя­зан­ных меж­ду собой, общих пред­став­ле­ния.

Тео­ре­ти­че­ское же пони­ма­ние (поня­тие) сто­и­мо­сти вооб­ще заклю­ча­ет­ся в том, что потре­би­тель­ная сто­и­мость вещи, фигу­ри­ру­ю­щей на рын­ке в каче­стве това­ра, есть не что иное, как фор­ма выра­же­ния ее мено­вой сто­и­мо­сти, или, точ­нее, про­сто сто­и­мо­сти. Вот это и есть пере­ход «от абстракт­но­го (т. е. от двух оди­на­ко­во абстракт­ных пред­став­ле­ний) к кон­крет­но­му» (т. е. к логи­че­ски выра­жен­но­му един­ству абстракт­ных пред­став­ле­ний — к поня­тию).

Спо­соб вос­хож­де­ния от абстракт­но­го к кон­крет­но­му — это и есть спо­соб науч­но-тео­ре­ти­че­ской пере­ра­бот­ки дан­ных созер­ца­ния и пред­став­ле­ния в поня­тия, спо­соб дви­же­ния мыс­ли от одно­го фак­ти­че­ски фик­си­ру­е­мо­го явле­ния (в его стро­го абстракт­ном, опре­де­лен­ном выра­же­нии) к дру­го­му фак­ти­че­ски дан­но­му явле­нию (опять же в его стро­го абстракт­ном, опре­де­лен­ном выра­же­нии).

Это ни в коем слу­чае не чисто фор­маль­ная про­це­ду­ра, совер­ша­е­мая над гото­вы­ми «абстрак­ци­я­ми», не «клас­си­фи­ка­ция», не «систе­ма­ти­за­ция» и не «дедук­тив­ное выве­де­ние» их. Это осмыс­ле­ние эмпи­ри­че­ски дан­ных фак­тов, явле­ний, совер­ша­ю­ще­е­ся после­до­ва­тель­но и мето­ди­че­ски. Ибо понять, т. е. отра­зить в поня­тии ту или иную сфе­ру явле­ний, — зна­чит поста­вить эти явле­ния в над­ле­жа­щую связь, про­сле­дить объ­ек­тив­но необ­хо­ди­мые вза­и­мо­от­но­ше­ния, вза­и­мо­за­ви­си­мо­сти меж­ду ними.

Это-то и совер­ша­ет­ся в вос­хож­де­нии от абстракт­но­го к кон­крет­но­му — после­до­ва­тель­ное про­сле­жи­ва­ние свя­зи част­но­стей («абстракт­ных момен­тов») друг с дру­гом, объ­ек­тив­но выде­ля­ю­щих­ся в соста­ве цело­го. Это и есть дви­же­ние от част­но­го к обще­му — от част­но­го, пони­ма­е­мо­го как частич­ное, непол­ное, фраг­мен­тар­ное отра­же­ние цело­го, к обще­му, пони­ма­е­мо­му как общая (вза­им­ная) связь, сцеп­ле­ние этих част­но­стей в соста­ве кон­крет­но-опре­де­лен­но­го цело­го, как сово­куп­ность объ­ек­тив­но необ­хо­ди­мых и объ­ек­тив­но син­те­зи­ро­ван­ных раз­лич­ных частей.

Необ­хо­ди­мой пред­по­сыл­кой тако­го дви­же­ния мыс­ли явля­ет­ся непре­мен­ное осо­зна­ние — вна­ча­ле очень общее и нерас­чле­нен­ное — того цело­го, в рам­ках кото­ро­го ана­ли­ти­че­ски выде­ля­ют­ся его абстракт­ные момен­ты. Этим логи­ка Марк­са — в каче­стве диа­лек­ти­че­ской логи­ки — прин­ци­пи­аль­но отли­ча­ет­ся от логи­ки дур­но­го эмпи­риз­ма. Это абстракт­но обри­со­ван­ное целое (а не неопре­де­лен­ное море еди­нич­ных фак­тов) «долж­но посто­ян­но витать в пред­став­ле­нии как пред­по­сыл­ка» всех после­до­ва­тель­но совер­ша­е­мых актов ана­ли­за (актов выде­ле­ния и фик­си­ро­ва­ния в стро­го опре­де­лен­ных поня­ти­ях) частей дан­но­го цело­го. В ито­ге целое, обри­со­ван­ное вна­ча­ле лишь кон­тур­но, схе­ма­тич­но, в общем виде, пред­став­ля­ет­ся в созна­нии как внут­ренне рас­чле­нен­ное целое, т. е. как кон­крет­но поня­тое целое, как вер­но отра­жен­ная кон­крет­ность.

Ана­лиз при этом сов­па­да­ет с син­те­зом, вер­нее, совер­ша­ет­ся через него, через свою соб­ствен­ную про­ти­во­по­лож­ность, в каж­дом отдель­ном акте мыш­ле­ния (осмыс­ли­ва­ния). Ана­лиз и син­тез не про­те­ка­ют изо­ли­ро­ван­но друг от дру­га, как это все­гда полу­ча­ет­ся при одно­сто­ронне фор­маль­ном пони­ма­нии про­цес­са тео­ре­ти­че­ско­го мыш­ле­ния («сна­ча­ла ана­лиз — а потом син­тез», «сна­ча­ла индук­ция, а потом уже дедук­тив­ное постро­е­ние»). Ибо части цело­го (его абстракт­ные момен­ты) выде­ля­ют­ся путем ана­ли­за имен­но в той объ­ек­тив­но обос­но­ван­ной после­до­ва­тель­но­сти, кото­рая выра­жа­ет их гене­ти­че­ски про­сле­жи­ва­е­мую связь, их сцеп­ле­ние меж­ду собой, т. е. их син­те­ти­че­ское един­ство, и каж­дый акт ана­ли­за непо­сред­ствен­но пред­став­ля­ет собой шаг по пути син­те­за — по пути выяв­ле­ния свя­зи меж­ду частя­ми цело­го. Ана­лиз и син­тез (как и индук­ция с дедук­ци­ей) не два раз­ных, рас­па­да­ю­щих­ся во вре­ме­ни акта, а один и тот же акт мыш­ле­ния в сво­их внут­ренне нераз­рыв­ных аспек­тах.

В нау­ке дело ведь не обсто­ит так (хотя такое очень часто и слу­ча­ет­ся), буд­то мы сна­ча­ла без­дум­но ана­ли­ти­че­ски раз­ла­га­ем целое, а потом ста­ра­ем­ся опять собрать исход­ное целое из этих раз­роз­нен­ных частей; такой спо­соб «ана­ли­за» и после­ду­ю­ще­го «син­те­за» боль­ше подо­ба­ет ребен­ку, лома­ю­ще­му игруш­ку без надеж­ды сно­ва «сде­лать как было», чем тео­ре­ти­ку.

Тео­ре­ти­че­ский ана­лиз с само­го нача­ла про­из­во­дит­ся с осто­рож­но­стью — что­бы не разо­рвать свя­зи меж­ду отдель­ны­ми эле­мен­та­ми иссле­ду­е­мо­го цело­го, а, как раз наобо­рот, выявить их, про­сле­дить. Неосто­рож­ный же ана­лиз (утра­тив­ший образ цело­го как свою исход­ную пред­по­сыл­ку и цель) все­гда рис­ку­ет раз­роз­нить пред­мет на такие состав­ные части, кото­рые для это­го цело­го совер­шен­но неспе­ци­фич­ны и из кото­рых поэто­му сно­ва собрать целое невоз­мож­но, так же как невоз­мож­но, раз­ре­зав тело на кус­ки, сно­ва скле­ить их в живое тело.

Каж­дая порознь взя­тая абстрак­ция, выде­ля­е­мая путем ана­ли­за, долж­на сама по себе («в себе и для себя» — в сво­их опре­де­ле­ни­ях) быть по суще­ству кон­крет­ной. Кон­крет­ность цело­го в ней не долж­на гас­нуть и устра­нять­ся. Наобо­рот, имен­но эта кон­крет­ность в ней и долж­на нахо­дить свое про­стое, свое все­об­щее выра­же­ние.

Тако­вы имен­но все абстрак­ции «Капи­та­ла», начи­ная с про­стей­ше­го — с абстракт­ней­ше­го — опре­де­ле­ния всей сово­куп­но­сти обще­ствен­ных отно­ше­ний, назы­ва­е­мой капи­та­лиз­мом, вплоть до самых кон­крет­ных форм этих отно­ше­ний, высту­па­ю­щих на поверх­но­сти явле­ний и пото­му толь­ко и фик­си­ру­е­мых созна­ни­ем эмпи­ри­ка.

Эмпи­рик в отли­чие от авто­ра «Капи­та­ла» и эти кон­крет­ные фор­мы отно­ше­ний вро­де при­бы­ли, про­цен­та, диф­фе­рен­ци­аль­ной рен­ты и тому подоб­ных кате­го­рий фик­си­ру­ет столь же абстракт­но, т. е. не пости­гая и не отра­жая в опре­де­ле­ни­ях их внут­рен­не­го чле­не­ния, их соста­ва, а тем самым и невер­но.

Та после­до­ва­тель­ность, в кото­рой мыш­ле­ние, вос­хо­дя­щее от абстракт­но­го (опре­де­ле­ния цело­го) к кон­крет­но­му (связ­но-рас­чле­нен­но­му опре­де­ле­нию, к систе­ме абстракт­ных опре­де­ле­ний), про­из­во­дит свои дей­ствия, дик­ту­ет­ся вовсе не сооб­ра­же­ни­я­ми удоб­ства, про­сто­ты или лег­ко­сти, а един­ствен­но объ­ек­тив­ным спо­со­бом рас­чле­не­ния иссле­ду­е­мо­го цело­го. На «Капи­та­ле» это про­сле­жи­ва­ет­ся очень про­зрач­но. Сто­и­мость — при­ба­воч­ная сто­и­мость — при­быль — про­цент — зара­бот­ная пла­та — рен­та и далее раз­лич­ные фор­мы рен­ты — это схе­ма после­до­ва­тель­но­го рас­па­де­ния, «раз­ветв­ле­ния» вна­ча­ле объ­ек­тив­но нерас­чле­нен­ной фор­мы — той фор­мы вза­и­мо­от­но­ше­ний меж­ду людь­ми через вещи, в кото­рой все после­ду­ю­щие фор­мы нахо­дят­ся как бы в рас­тво­ре и еще не выкри­стал­ли­зо­ва­лись из пер­во­на­чаль­но одно­род­ной «суб­стан­ции».

Нель­зя понять — выра­зить в поня­тии — суще­ство при­бы­ли, если пред­ва­ри­тель­но не поня­то суще­ство при­ба­воч­ной сто­и­мо­сти, а эту послед­нюю — если отсут­ству­ет стро­го раз­ви­тое поня­тие сто­и­мо­сти. «…Лег­ко понять нор­му при­бы­ли, если извест­ны зако­ны при­ба­воч­ной сто­и­мо­сти. В обрат­ном поряд­ке невоз­мож­но понять ni l’un, ni l’autre [ни того, ни дру­го­го]»[13]. Речь идет имен­но о пони­ма­нии, об отра­же­нии в поня­тии, ибо про­сто опи­сать, т. е. выра­зить в абстракт­ных тер­ми­нах и опре­де­ле­ни­ях, разу­ме­ет­ся, мож­но и в обрат­ном, и в каком угод­но дру­гом поряд­ке.

Понять, т. е. отра­зить, вос­про­из­ве­сти внут­рен­нее чле­не­ние пред­ме­та в дви­же­нии поня­тий, нель­зя иным путем, кро­ме после­до­ва­тель­но­го вос­хож­де­ния от абстракт­но­го к кон­крет­но­му, от ана­ли­за про­стых, небо­га­тых опре­де­ле­ни­я­ми форм раз­ви­тия иссле­ду­е­мо­го цело­го к ана­ли­зу слож­ных, про­из­вод­ных, гене­ти­че­ски вто­рич­ных обра­зо­ва­ний.

Этот поря­док вос­хож­де­ния, повто­ря­ем, дик­ту­ет­ся вовсе не осо­бен­но­стя­ми устрой­ства мыс­ля­щей голо­вы или созна­ния, а един­ствен­но тем реаль­ным поряд­ком после­до­ва­тель­но­сти, в кото­ром раз­ви­ва­ют­ся одна за дру­гой соот­вет­ству­ю­щие фор­мы кон­крет­но­го цело­го. Дело вовсе не в том, что созна­нию лег­че сна­ча­ла отра­зить и зафик­си­ро­вать про­стое, а потом уже слож­ное. Ниче­го подоб­но­го здесь нет. Даже наобо­рот, как раз то, что ана­лиз выяв­ля­ет как чрез­вы­чай­но слож­ное, эмпи­ри­че­ско­му созна­нию, барах­та­ю­ще­му­ся на поверх­но­сти непо­нят­но­го для него про­цес­са, и кажет­ся самым про­стым, само­оче­вид­ным: напри­мер, то обсто­я­тель­ство, что капи­тал дару­ет про­цент, зем­ля обес­пе­чи­ва­ет рен­ту, а труд воз­на­граж­да­ет­ся зар­пла­той. И наобо­рот, тео­ре­ти­че­ское изоб­ра­же­ние про­сто­го — абстракт­но-все­об­щих опре­де­ле­ний сто­и­мо­сти — эмпи­ри­ку с его созна­ни­ем пред­став­ля­ет­ся умо­по­мра­чи­тель­но слож­ным постро­е­ни­ем, голо­во­лом­ной спе­ку­ля­ци­ей в сти­ле Геге­ля. Субъ­ек­тив­но как раз сто­и­мость — самая абстракт­ная кате­го­рия поли­ти­че­ской эко­но­мии — пред­став­ля­ет наи­боль­шие труд­но­сти, и имен­но пото­му, что объ­ек­тив­но это самая про­стая, самая абстракт­ная и все­об­щая фор­ма вза­и­мо­от­но­ше­ний все­го капи­та­ли­сти­че­ско­го цело­го.

Вот поче­му фор­ма вос­хож­де­ния от абстракт­но­го к кон­крет­но­му — это не субъ­ек­тив­но-пси­хо­ло­ги­че­ская фор­ма и при­ем, с помо­щью кото­ро­го лег­че понять пред­мет, а та един­ствен­но воз­мож­ная логи­че­ская фор­ма, кото­рая толь­ко и поз­во­ля­ет отра­зить (вос­про­из­ве­сти, репро­ду­ци­ро­вать) в дви­же­нии поня­тий объ­ек­тив­ный про­цесс само­раз­ви­тия иссле­ду­е­мо­го объ­ек­та, тот самый про­цесс само­раз­ли­че­ния, в ходе кото­ро­го воз­ни­ка­ет, ста­но­вит­ся, оформ­ля­ет­ся и раз­но­об­ра­зит­ся внут­ри себя любое орга­ни­че­ское целое, любая исто­ри­че­ски ста­но­вя­ща­я­ся систе­ма внут­ренне вза­и­мо­дей­ству­ю­щих явле­ний, любая кон­крет­ность.

По этой при­чине спо­соб вос­хож­де­ния от абстракт­но­го к кон­крет­но­му (при усло­вии изло­жен­но­го выше тол­ко­ва­ния этих поня­тий) не толь­ко мож­но, но и непре­мен­но нуж­но рас­смат­ри­вать как уни­вер­саль­ный метод мыш­ле­ния в нау­ке вооб­ще, т. е. как все­об­щую фор­му (спо­соб) раз­ви­тия поня­тий, а вовсе не толь­ко и не столь­ко как спе­ци­фи­че­ский при­ем, спе­ци­аль­но при­спо­соб­лен­ный к нуж­дам раз­ра­бот­ки тео­рии при­ба­воч­ной сто­и­мо­сти. «Капи­тал» дал лишь обра­зец — до сих пор непре­взой­ден­ный — созна­тель­но­го сле­до­ва­ния это­му мето­ду, он лишь про­де­мон­стри­ро­вал его эври­сти­че­скую силу, его спо­соб­ность спра­вить­ся с диа­лек­ти­че­ски­ми труд­но­стя­ми, воз­ни­ка­ю­щи­ми в ходе науч­но-тео­ре­ти­че­ско­го позна­ния, с про­ти­во­ре­чи­ем все­об­ще­го (т. е. зако­на) и осо­бен­ных форм про­яв­ле­ния это­го само­го зако­на — с про­ти­во­ре­чи­ем, кото­рое достав­ля­ет мно­го хло­пот тео­ре­ти­кам, не зна­ю­щим иной логи­ки, кро­ме фор­маль­ной.

Толь­ко этот спо­соб мыш­ле­ния, отправ­ля­ю­щий­ся от абстракт­но-все­об­ще­го опре­де­ле­ния иссле­ду­е­мо­го объ­ек­та и после­до­ва­тель­но, шаг за шагом про­сле­жи­ва­ю­щий все основ­ные все­об­щие зави­си­мо­сти, харак­те­ри­зу­ю­щие в сво­ей сово­куп­но­сти это целое уже кон­крет­но, при­во­дит в кон­це кон­цов к раз­ви­той систе­ме все­об­ще-тео­ре­ти­че­ских поня­тий, отра­жа­ю­щей то живое, само­раз­ви­ва­ю­ще­е­ся целое, кото­рое с само­го нача­ла было выде­ле­но как объ­ект ана­ли­за и «вита­ло в вооб­ра­же­нии» как пред­по­сыл­ка и одно­вре­мен­но как цель рабо­ты мыш­ле­ния.

Этот спо­соб орга­ни­че­ски, по суще­ству дела свя­зан с исто­ри­че­ским, с гене­ти­че­ским пред­став­ле­ни­ем о пред­ме­те науч­но­го мыш­ле­ния и само­го это­го мыш­ле­ния. Это преж­де все­го логи­че­ская фор­ма изоб­ра­же­ния (отра­же­ния) исто­ри­че­ско­го, исто­ри­че­ски пони­ма­е­мой дей­стви­тель­но­сти. В этом его суще­ство, в этом самое глав­ное. Одна­ко и само пони­ма­ние исто­ри­че­ско­го здесь пред­по­ла­га­ет­ся гораз­до более тон­кое, неже­ли свой­ствен­ное диа­лек­ти­че­ски необ­ра­зо­ван­но­му мыш­ле­нию и соот­вет­ству­ю­щим ему логи­че­ским и гно­сео­ло­ги­че­ским кон­цеп­ци­ям.

Примечания

[1] Маркс К., Энгельс Ф. Сочи­не­ния, т. 46, ч. I, с. 37.

[2] См. там же, с. 38.

[3] Там же.

[4] Там же, т. 3, с. 31.

[5] Там же, т. 13, с. 20.

[6] Там же.

[7] Там же, т. 23, с. 68.

[8] Там же.

[9] Там же, т. 46, ч. I, с. 107 – 108.

[10] Там же, т. 13, с. 107.

[11] Там же, с. 17.

[12] Там же, т. 46, ч. I, с. 38.

[13] Там же, т. 23, с. 227.

Scroll to top