ДИАЛЕКТИКА КАК ЛОГИКА

Эвальд Ильенков

Геге­лев­ское реше­ние вопро­са о пред­ме­те логи­ки сыг­ра­ло в исто­рии этой нау­ки осо­бую роль. И что­бы понять геге­лев­скую логи­ку, мало толь­ко уяс­нить пря­мой смысл ее поло­же­ний. Важ­нее и труд­нее рас­смот­реть сквозь при­чуд­ли­вые обо­ро­ты геге­лев­ской речи тот реаль­ный пред­мет, о кото­ром на самом деле ведет­ся раз­го­вор. Это и дает воз­мож­ность понять Геге­ля кри­ти­че­ски: вос­ста­но­вить для себя образ ори­ги­на­ла по его иска­жен­но­му изоб­ра­же­нию. Научить­ся читать Геге­ля мате­ри­а­ли­сти­че­ски, так, как читал и сове­то­вал его читать В.И. Ленин, — зна­чит научить­ся кри­ти­че­ски сопо­став­лять геге­лев­ское изоб­ра­же­ние пред­ме­та с самим этим пред­ме­том, на каж­дом шагу про­сле­жи­вая рас­хож­де­ния меж­ду копи­ей и ори­ги­на­лом.

Зада­ча реша­лась бы про­сто, если бы чита­тель имел перед гла­за­ми два гото­вых объ­ек­та тако­го сопо­став­ле­ния — копию и ори­ги­нал. Копия нали­цо. Одна­ко где ори­ги­нал? При­ни­мать за тако­вой налич­ное логи­че­ское созна­ние есте­ство­ис­пы­та­те­лей нель­зя — оно само под­ле­жит про­вер­ке на пред­мет его логич­но­сти, пред­по­ла­га­ет имен­но кри­ти­че­ский ана­лиз налич­ных логи­че­ских форм с точ­ки зре­ния их соот­вет­ствия дей­стви­тель­ным потреб­но­стям раз­ви­тия нау­ки. И для пони­ма­ния дей­стви­тель­ных форм и зако­нов тео­ре­ти­че­ско­го позна­ния геге­лев­ская «Нау­ка логи­ки», несмот­ря на все ее свя­зан­ные с иде­а­лиз­мом поро­ки, может дать боль­ше, чем «логи­ка нау­ки».

Под­лин­ная логи­ка нау­ки непо­сред­ствен­но нам не дана; ее еще нуж­но выявить, понять, а затем пре­вра­тить в созна­тель­но при­ме­ня­е­мый инстру­мен­та­рий рабо­ты с поня­ти­я­ми, в логи­че­ский метод раз­ре­ше­ния тех про­блем, кото­рые не под­да­ют­ся рутин­ным логи­че­ским мето­дам. Но если так, то кри­ти­че­ское изу­че­ние «Нау­ки логи­ки» не может сво­дить­ся к про­сто­му срав­не­нию ее поло­же­ний с той логи­кой, кото­рой созна­тель­но руко­вод­ству­ют­ся есте­ство­ис­пы­та­те­ли, счи­тая ее без­упреч­ной и не под­ле­жа­щей сомне­нию.

Так что сопо­став­ле­ние копии (нау­ки логи­ки) с ори­ги­на­лом (с дей­стви­тель­ны­ми фор­ма­ми и зако­на­ми тео­ре­ти­че­ско­го позна­ния) ока­зы­ва­ет­ся доста­точ­но труд­ной зада­чей. И труд­ность ее состо­ит в том, что геге­лев­ское изоб­ра­же­ние пред­ме­та — в дан­ном слу­чае мыш­ле­ния — при­дет­ся кри­ти­че­ски сопо­став­лять не с гото­вым, зара­нее извест­ным про­об­ра­зом его, а с пред­ме­том, кон­ту­ры кото­ро­го толь­ко впер­вые начи­на­ют про­ри­со­вы­вать­ся в ходе кри­ти­че­ско­го пре­одо­ле­ния иде­а­ли­сти­че­ских кон­струк­ций. Такая рекон­струк­ция осу­ще­стви­ма, если ясно поня­то устрой­ство той опти­ки, сквозь кото­рую Гегель рас­смат­ри­ва­ет пред­мет сво­е­го иссле­до­ва­ния. Эта иска­жа­ю­щая, но вме­сте с тем и уве­ли­чи­ва­ю­щая опти­ка (систе­ма фун­да­мен­таль­ных прин­ци­пов геге­лев­ской логи­ки) как раз и поз­во­ли­ла ему уви­деть, хотя бы и в иде­а­ли­сти­че­ски пере­вер­ну­том виде, диа­лек­ти­ку мыш­ле­ния. Ту самую логи­ку, кото­рая оста­ет­ся неви­ди­мой для фило­соф­ски нево­ору­жен­но­го взо­ра, для про­сто­го «здра­во­го смыс­ла».

Преж­де все­го важ­но ясно понять, какой реаль­ный пред­мет иссле­ду­ет и опи­сы­ва­ет Гегель в сво­ей «Нау­ке логи­ки», что­бы сра­зу же обре­сти кри­ти­че­скую дистан­цию по отно­ше­нию к его изоб­ра­же­нию. «Что пред­мет логи­ки есть мыш­ле­ние — с этим все соглас­ны»[1], — под­чер­ки­ва­ет Гегель в «Малой логи­ке». Далее совер­шен­но есте­ствен­но логи­ка как нау­ка полу­ча­ет опре­де­ле­ние мыш­ле­ния о мыш­ле­нии, или «мыс­ля­ще­го само себя мыш­ле­ния».

В при­ве­ден­ном опре­де­ле­нии и в выра­жен­ном им пони­ма­нии нет еще ров­но ниче­го ни спе­ци­фи­че­ски геге­лев­ско­го, ни спе­ци­фи­че­ски иде­а­ли­сти­че­ско­го. Это про­сто-напро­сто тра­ди­ци­он­ное пред­став­ле­ние о пред­ме­те логи­ки как нау­ки, дове­ден­ное до пре­дель­но чет­ко­го и кате­го­ри­че­ско­го выра­же­ния. В логи­ке пред­ме­том науч­но­го осмыс­ле­ния ока­зы­ва­ет­ся само же мыш­ле­ние, в то вре­мя как любая дру­гая нау­ка есть мыш­ле­ние о чем-то дру­гом. Опре­де­ляя логи­ку как мыш­ле­ние о мыш­ле­нии, Гегель совер­шен­но точ­но ука­зы­ва­ет ее един­ствен­ное отли­чие от любой дру­гой нау­ки.

Одна­ко тут же воз­ни­ка­ет сле­ду­ю­щий вопрос, обя­зы­ва­ю­щий к не менее ясно­му отве­ту: а что такое мыш­ле­ние? Само собой разу­ме­ет­ся, отве­ча­ет Гегель (и с ним опять-таки при­хо­дит­ся согла­сить­ся), что един­ствен­но удо­вле­тво­ри­тель­ным может быть толь­ко изло­же­ние сути дела, т. е. кон­крет­но-раз­вер­ну­тая тео­рия, сама нау­ка о мыш­ле­нии, «нау­ка логи­ки», а не оче­ред­ная «дефи­ни­ция». (Ср. сло­ва Ф. Энгель­са: «Наша дефи­ни­ция жиз­ни, разу­ме­ет­ся, весь­ма недо­ста­точ­на… Все дефи­ни­ции име­ют в науч­ном отно­ше­нии незна­чи­тель­ную цен­ность. Что­бы полу­чить дей­стви­тель­но исчер­пы­ва­ю­щее пред­став­ле­ние о жиз­ни, нам при­шлось бы про­сле­дить все фор­мы ее про­яв­ле­ния, от самой низ­шей до наи­выс­шей»[2]. И далее: «Дефи­ни­ции не име­ют зна­че­ния для нау­ки, пото­му что они все­гда ока­зы­ва­ют­ся недо­ста­точ­ны­ми. Един­ствен­но реаль­ной дефи­ни­ци­ей ока­зы­ва­ет­ся раз­ви­тие само­го суще­ства дела, а это уже не есть дефи­ни­ция»[3].)

Одна­ко в любой нау­ке, а пото­му и в логи­ке при­хо­дит­ся все же пред­ва­ри­тель­но обо­зна­чить, кон­тур­но очер­тить хотя бы самые общие гра­ни­цы пред­ме­та иссле­до­ва­ния, т. е. ука­зать область фак­тов, кото­рые в дан­ной нау­ке над­ле­жит при­ни­мать во вни­ма­ние. Ина­че будет неясен кри­те­рий их отбо­ра, а его роль ста­нет испол­нять про­из­вол, счи­та­ю­щий­ся толь­ко с теми фак­та­ми, кото­рые под­твер­жда­ют его обоб­ще­ния, и игно­ри­ру­ю­щий все осталь­ное, как не име­ю­щее яко­бы отно­ше­ния к делу, к ком­пе­тен­ции дан­ной нау­ки. И Гегель такое пред­ва­ри­тель­ное разъ­яс­не­ние дает, не ута­и­вая от чита­те­ля, что имен­но он пони­ма­ет под сло­вом «мыш­ле­ние».

Этот пункт осо­бен­но важен, от его вер­но­го пони­ма­ния зави­сит все осталь­ное. Совсем не слу­чай­но до сих пор основ­ные воз­ра­же­ния Геге­лю, как спра­вед­ли­вые, так и неспра­вед­ли­вые, направ­ля­ют­ся как раз сюда. Нео­по­зи­ти­ви­сты, напри­мер, еди­но­душ­но упре­ка­ют Геге­ля в том, что он-де недо­пу­сти­мо «рас­ши­рил» пред­мет логи­ки сво­им пони­ма­ни­ем мыш­ле­ния, вклю­чив в сфе­ру рас­смот­ре­ния мас­су «вещей», кото­рые мыш­ле­ни­ем в обыч­ном и стро­гом смыс­ле назвать никак нель­зя: преж­де все­го поня­тия, отно­сив­ши­е­ся по тра­ди­ции к мета­фи­зи­ке, к «онто­ло­гии», т. е. к нау­ке о самих вещах, систе­му кате­го­рий — все­об­щих опре­де­ле­ний дей­стви­тель­но­сти вне созна­ния, вне «субъ­ек­тив­но­го мыш­ле­ния», пони­ма­е­мо­го как пси­хи­че­ская спо­соб­ность чело­ве­ка.

Если мыш­ле­ние пони­мать так, то нео­по­зи­ти­вист­ский упрек Геге­лю и в самом деле при­дет­ся посчи­тать резон­ным. Гегель дей­стви­тель­но пони­ма­ет под мыш­ле­ни­ем нечто на пер­вый взгляд зага­доч­ное, даже мисти­че­ское, когда гово­рит о мыш­ле­нии, совер­ша­ю­щем­ся где-то вне чело­ве­ка и поми­мо чело­ве­ка, неза­ви­си­мо от его голо­вы, о «мыш­ле­нии как тако­вом», «чистом мыш­ле­нии», и пред­ме­том логи­ки счи­та­ет­ся имен­но такое «абсо­лют­ное», сверх­че­ло­ве­че­ское мыш­ле­ние. Логи­ку, соглас­но его опре­де­ле­ни­ям, сле­ду­ет пони­мать даже как «изоб­ра­же­ние бога, каков он есть в сво­ей веч­ной сущ­но­сти до сотво­ре­ния при­ро­ды и како­го бы то ни было конеч­но­го духа»[4].

Подоб­ные опре­де­ле­ния спо­соб­ны сбить с тол­ку, с само­го нача­ла дез­ори­ен­ти­ро­вать. Конеч­но же тако­го «мыш­ле­ния» как неко­ей сверхъ­есте­ствен­ной силы, тво­ря­щей из себя и при­ро­ду, и исто­рию, и само­го чело­ве­ка с его созна­ни­ем, нигде во Все­лен­ной нет. Но тогда геге­лев­ская логи­ка есть изоб­ра­же­ние несу­ще­ству­ю­ще­го пред­ме­та, выду­ман­но­го, чисто фан­та­сти­че­ско­го объ­ек­та? Как же в таком слу­чае решать зада­чу кри­ти­че­ско­го пере­осмыс­ле­ния геге­лев­ских постро­е­ний? С чем, с каким реаль­ным пред­ме­том при­дет­ся срав­ни­вать и сопо­став­лять вере­ни­цы его тео­ре­ти­че­ских опре­де­ле­ний, что­бы отли­чить в них исти­ну от заблуж­де­ния? С реаль­ным мыш­ле­ни­ем чело­ве­ка? Но Гегель отве­тил бы, что в его «Нау­ке логи­ки» речь идет совсем о дру­гом пред­ме­те и что если эмпи­ри­че­ски оче­вид­ное чело­ве­че­ское мыш­ле­ние не тако­во, то это совсем не довод про­тив его логи­ки. Ведь лишь в том слу­чае име­ет смысл кри­ти­ка тео­рии, если ее срав­ни­ва­ют с тем самым пред­ме­том, кото­рый в ней изоб­ра­жа­ет­ся, а не с чем-то иным. А с фак­ти­че­ски про­те­ка­ю­щи­ми в голо­вах людей акта­ми мыш­ле­ния срав­ни­вать логи­ку нель­зя уже пото­му, что люди сплошь и рядом мыс­лят весь­ма нело­гич­но. Даже эле­мен­тар­но нело­гич­но, не гово­ря уже о логи­ке более высо­ко­го поряд­ка, о той самой, кото­рую име­ет в виду Гегель.

Поэто­му, когда вы ука­же­те логи­ку, что реаль­ное мыш­ле­ние чело­ве­ка про­те­ка­ет не так, как изоб­ра­жа­ет его тео­рия, он на это резон­но отве­тит: тем хуже для это­го мыш­ле­ния и не тео­рию тут над­ле­жит при­спо­саб­ли­вать к эмпи­рии, а реаль­ное мыш­ле­ние поста­рать­ся сде­лать логич­ным, при­ве­сти его в согла­сие с логи­че­ски­ми прин­ци­па­ми.

Одна­ко для логи­ки как нау­ки здесь воз­ни­ка­ет фун­да­мен­таль­ная труд­ность. Если логи­че­ские прин­ци­пы допу­сти­мо сопо­став­лять толь­ко с логич­ным мыш­ле­ни­ем, то исче­за­ет какая бы то ни была воз­мож­ность про­ве­рить, а пра­виль­ны ли они сами? Само собой понят­но, что эти прин­ци­пы все­гда будут согла­со­вы­вать­ся с тем мыш­ле­ни­ем, кото­рое зара­нее согла­со­ва­но с ними. Но ведь такое поло­же­ние и озна­ча­ет, что логи­че­ские прин­ци­пы согла­су­ют­ся лишь сами с собой, со сво­им соб­ствен­ным вопло­ще­ни­ем в эмпи­ри­че­ских актах мыш­ле­ния. Для тео­рии в дан­ном слу­чае созда­ет­ся весь­ма щекот­ли­вое поло­же­ние. Логи­ка име­ет в виду толь­ко логи­че­ски без­упреч­ное мыш­ле­ние, а логи­че­ски непра­виль­ное мыш­ле­ние не довод про­тив ее схем. Но логи­че­ски без­упреч­ным она согла­ша­ет­ся счи­тать толь­ко такое мыш­ле­ние, кото­рое в точ­но­сти под­твер­жда­ет ее соб­ствен­ные пред­став­ле­ния о мыш­ле­нии, а любое укло­не­ние от ее пра­вил рас­це­ни­ва­ет как факт, нахо­дя­щий­ся за рам­ка­ми ее пред­ме­та, и пото­му рас­смат­ри­ва­ет толь­ко как «ошиб­ку», кото­рую надо «испра­вить».

В любой дру­гой нау­ке подоб­ная пре­тен­зия вызва­ла бы недо­уме­ние. Что это, в самом деле, за тео­рия, кото­рая соглас­на при­ни­мать в рас­чет лишь такие фак­ты, кото­рые ее под­твер­жда­ют, и не жела­ет счи­тать­ся с про­ти­во­ре­ча­щи­ми фак­та­ми, хотя бы их были мил­ли­о­ны и мил­ли­ар­ды? А ведь имен­но тако­ва тра­ди­ци­он­ная пози­ция логи­ки, пред­став­ля­ю­ща­я­ся ее адеп­там само собой разу­ме­ю­щей­ся и дела­ю­щая логи­ку абсо­лют­но неса­мо­кри­тич­ной, с одной сто­ро­ны, и неспо­соб­ной к раз­ви­тию — с дру­гой.

Отсю­да, кста­ти, воз­ни­ка­ет иллю­зия Кан­та, соглас­но кото­рой логи­ка как тео­рия дав­ным-дав­но обре­ла вполне замкну­тый, завер­шен­ный харак­тер и не толь­ко не нуж­да­ет­ся, а и не может по самой ее при­ро­де нуж­дать­ся в раз­ви­тии сво­их поло­же­ний. Как абсо­лют­но точ­ное изоб­ра­же­ние прин­ци­пов и пра­вил «мыш­ле­ния в поня­ти­ях» пони­мал кан­тов­скую логи­ку и Шел­линг.

Гегель усо­мнил­ся в том обсто­я­тель­стве, что имен­но пра­ви­ла логи­ки пре­пят­ству­ют пони­ма­нию про­цес­са пере­хо­да поня­тия в пред­мет и обрат­но, субъ­ек­тив­но­го в объ­ек­тив­ное (и вооб­ще про­ти­во­по­лож­но­стей друг в дру­га). Он усмот­рел здесь не сви­де­тель­ство орга­ни­че­ской ущерб­но­сти мыш­ле­ния, а лишь огра­ни­чен­ность кан­тов­ско­го пред­став­ле­ния о нем. Кан­тов­ская логи­ка — толь­ко огра­ни­чен­но вер­ная тео­рия мыш­ле­ния. Под­лин­ное мыш­ле­ние, реаль­ный пред­мет логи­ки как нау­ки пред­став­ля­ет собой на самом деле нечто иное. Поэто­му надо при­ве­сти тео­рию мыш­ле­ния в согла­сие с ее под­лин­ным пред­ме­том.

Потреб­ность кри­ти­че­ско­го пере­смот­ра тра­ди­ци­он­ной логи­ки Гегель видит преж­де все­го в край­нем, бью­щем в гла­за несо­от­вет­ствии меж­ду теми прин­ци­па­ми и пра­ви­ла­ми, кото­рые Кант счи­та­ет абсо­лют­но все­об­щи­ми фор­ма­ми мыш­ле­ния, и теми реаль­ны­ми резуль­та­та­ми, кото­рые достиг­ну­ты чело­ве­че­ской циви­ли­за­ци­ей в ходе ее раз­ви­тия: «Срав­не­ние обра­зов, до кото­рых под­ня­лись дух прак­ти­че­ско­го и рели­ги­оз­но­го миров и науч­ный дух во вся­ко­го рода реаль­ном и иде­аль­ном созна­нии, с обра­зом, кото­рый носит логи­ка (его созна­ние о сво­ей чистой сущ­но­сти), явля­ет столь огром­ное раз­ли­чие, что даже при самом поверх­ност­ном рас­смот­ре­нии не может не бро­сать­ся тот­час же в гла­за, что это послед­нее созна­ние совер­шен­но не соот­вет­ству­ет тем взле­там и не достой­но их»[5].

Итак, налич­ные логи­че­ские тео­рии не соот­вет­ству­ют дей­стви­тель­ной прак­ти­ке мыш­ле­ния. Сле­до­ва­тель­но, мыш­ле­ние о мыш­ле­нии (т. е. логи­ка) отста­ло от мыш­ле­ния о всем про­чем, от мыш­ле­ния, кото­рое реа­ли­зу­ет­ся как нау­ка о внеш­нем мире, как созна­ние, зафик­си­ро­ван­ное в виде зна­ния и вещей, создан­ных силою зна­ния, в виде все­го орга­низ­ма циви­ли­за­ции. Высту­пая как мыш­ле­ние о мире, мыш­ле­ние достиг­ло таких успе­хов, что рядом с ним мыш­ле­ние о мыш­ле­нии ока­зы­ва­ет­ся чем-то совер­шен­но несо­из­ме­ри­мым, убо­гим, ущерб­ным и бед­ным. Если при­нять на веру, что чело­ве­че­ское мыш­ле­ние и в самом деле руко­во­ди­лось и руко­во­дит­ся теми пра­ви­ла­ми, зако­на­ми и осно­во­по­ло­же­ни­я­ми, сово­куп­ность кото­рых состав­ля­ет тра­ди­ци­он­ную логи­ку, то все успе­хи нау­ки и прак­ти­ки ста­но­вят­ся попро­сту необъ­яс­ни­мы­ми.

Отсю­да и про­ис­хо­дит тот пара­докс, что чело­ве­че­ский интел­лект, создав­ший совре­мен­ную куль­ту­ру, оста­нав­ли­ва­ет­ся в удив­ле­нии перед сво­им соб­ствен­ным созда­ни­ем. Шел­линг и выра­зил это удив­ле­ние «духа». Как раз тут и начи­на­ет­ся рас­хож­де­ние Геге­ля с Шел­лин­гом.

Гегель счи­та­ет, что пра­ви­ла, кото­ры­ми «дух» руко­вод­ство­вал­ся на самом деле, вопре­ки иллю­зи­ям, кото­рые он (в лице логи­ков по про­фес­сии) созда­вал на свой счет и изла­гал в виде учеб­ни­ков логи­ки, мож­но и нуж­но выявить и изло­жить в фор­ме поня­тия, вполне раци­о­наль­но, не сва­ли­вая все­го до сих пор непо­нят­но­го на «инту­и­цию» — на спо­соб­ность, с само­го нача­ла пред­став­ля­ю­щу­ю­ся чем-то совер­шен­но иным, неже­ли мыш­ле­ние. Геге­лев­ская поста­нов­ка вопро­са сыг­ра­ла осо­бую роль пото­му, что здесь впер­вые были под­верг­ну­ты само­му тща­тель­но­му ана­ли­зу все основ­ные поня­тия логи­че­ской нау­ки, и преж­де все­го поня­тие мыш­ле­ния.

На пер­вый взгляд (из тако­го «пер­во­го взгля­да» обыч­но и исхо­дят, пере­ни­мая его из оби­ход­но­го сло­во­упо­треб­ле­ния абсо­лют­но некри­ти­че­ски) мыш­ле­ние пред­став­ля­ет­ся одной из субъ­ек­тив­но-пси­хи­че­ских спо­соб­но­стей чело­ве­ка наря­ду с дру­ги­ми спо­соб­но­стя­ми: с созер­ца­ни­ем, ощу­ще­ни­ем, памя­тью, волей и т. д. и т. п. Под мыш­ле­ни­ем пони­ма­ет­ся осо­бо­го рода дея­тель­ность, направ­лен­ная, в отли­чие от прак­ти­ки, на изме­не­ние пред­став­ле­ний, на пере­строй­ку тех обра­зов, кото­рые име­ют­ся в созна­нии инди­ви­да, и непо­сред­ствен­но на сло­вес­но-рече­вое оформ­ле­ние этих пред­став­ле­ний; послед­ние, будучи выра­же­ны в речи (в сло­ве, тер­мине), назы­ва­ют­ся поня­ти­я­ми. Когда чело­век изме­ня­ет не пред­став­ле­ния, а реаль­ные вещи вне голо­вы, это уже не счи­та­ет­ся мыш­ле­ни­ем, а, в луч­шем слу­чае, лишь дей­стви­я­ми в согла­сии с мыш­ле­ни­ем, по зако­нам и пра­ви­лам, им дик­ту­е­мым.

Мыш­ле­ние таким обра­зом отож­деств­ля­ет­ся с раз­мыш­ле­ни­ем, с рефлек­си­ей, т. е. с пси­хи­че­ской дея­тель­но­стью, в ходе кото­рой чело­век отда­ет себе пол­ный отчет в том, что и как он дела­ет, осо­зна­ет все те схе­мы и пра­ви­ла, по кото­рым он дей­ству­ет. И тогда, само собой понят­но, един­ствен­ной зада­чей логи­ки ока­зы­ва­ет­ся лишь упо­ря­до­че­ние и клас­си­фи­ка­ция соот­вет­ству­ю­щих схем и пра­вил. Каж­дый отдель­ный чело­век и сам может обна­ру­жить их в соб­ствен­ном созна­нии, ибо он и до вся­ко­го изу­че­ния логи­ки вполне созна­тель­но руко­вод­ство­вал­ся ими (толь­ко, может быть, не систе­ма­ти­че­ски). Как спра­вед­ли­во кон­ста­ти­ру­ет Гегель, такая логи­ка «не дала бы ниче­го тако­го, что не мог­ло бы быть сде­ла­но так же хоро­шо и без нее. Преж­няя логи­ка в самом деле ста­ви­ла себе эту зада­чу»[6].

Все ска­зан­ное в пол­ной мере отно­сит­ся и к Кан­ту. Вот поче­му Гегель кон­ста­ти­ру­ет, что «кан­тов­ская фило­со­фия не мог­ла ока­зать ника­ко­го вли­я­ния на науч­ное иссле­до­ва­ние. Она остав­ля­ет совер­шен­но непри­кос­но­вен­ны­ми кате­го­рии и метод обыч­но­го позна­ния»[7]. Она лишь при­ве­ла в поря­док схе­мы налич­но­го созна­ния, лишь выстро­и­ла их в систе­му (прав­да, упер­шись по ходу дела в факт про­ти­во­ре­чия раз­лич­ных схем друг дру­гу). Так что кан­тов­ская логи­ка пред­ста­ет в каче­стве сво­е­го рода чест­ной испо­ве­ди налич­но­го созна­ния, его систе­ма­ти­че­ски изло­жен­но­го само­со­зна­ния, и не более того. А еще точ­нее, его само­мне­ния — изло­же­ния того, что налич­ное мыш­ле­ние о самом себе дума­ет. Но как о чело­ве­ке опро­мет­чи­во судить по тому, что и как он сам о себе дума­ет и гово­рит, так и о мыш­ле­нии нель­зя судить по его само­мне­нию, гораз­до полез­нее посмот­реть, что и как оно на самом деле дела­ет, может быть, даже не отда­вая себе в том пра­виль­но­го отче­та.

Поста­вив вопрос так, Гегель ока­зал­ся пер­вым из логи­ков по про­фес­сии, реши­тель­но и созна­тель­но отбро­сив­шим ста­рин­ный пред­рас­су­док, соглас­но кото­ро­му мыш­ле­ние пред­ста­ет перед иссле­до­ва­те­лем толь­ко в виде речи (внеш­ней или внут­рен­ней, уст­ной или пись­мен­ной). Пред­рас­су­док неслу­чай­ный: мыш­ле­ние и в самом деле может посмот­реть на самое себя как бы со сто­ро­ны, как на отлич­ный от само­го себя пред­мет лишь постоль­ку, посколь­ку оно себя выра­зи­ло, вопло­ти­ло в какой-то внеш­ней фор­ме. И то пол­но­стью созна­тель­ное мыш­ле­ние, кото­рое име­ла в виду вся преж­няя логи­ка, и в самом деле пред­по­ла­га­ет язык, речь, сло­во, как фор­му сво­е­го внеш­не­го выра­же­ния. Ины­ми сло­ва­ми, пол­но­го осо­зна­ния схем сво­ей соб­ствен­ной дея­тель­но­сти мыш­ле­ние дости­га­ет имен­но бла­го­да­ря язы­ку и в язы­ке. (Ука­зан­ное обсто­я­тель­ство зафик­си­ро­ва­но уже в самом назва­нии логи­ки, про­ис­хо­дя­щем от гре­че­ско­го «логос» — «сло­во».) Впро­чем, о том же гово­ри­ли не толь­ко Гегель и геге­льян­цы, но и неко­то­рые из его прин­ци­пи­аль­ных про­тив­ни­ков, напри­мер А. Трен­де­лен­бург, отме­чав­ший, что тра­ди­ци­он­ная (фор­маль­ная) логи­ка «осо­зна­ла себя в язы­ке и, во мно­гих отно­ше­ни­ях, может назы­вать­ся углуб­лен­ной в себя грам­ма­ти­кой»[8].

Заме­тим попут­но, что все без исклю­че­ния логи­че­ские шко­лы, про­шед­шие мимо геге­лев­ской кри­ти­ки ста­рой логи­ки, этот древ­ний пред­рас­су­док раз­де­ля­ют как ни в чем не быва­ло и до сих пор. Наи­бо­лее откро­вен­но его испо­ве­ду­ют нео­по­зи­ти­ви­сты, пря­мо отож­деств­ля­ю­щие мыш­ле­ние с язы­ко­вой дея­тель­но­стью, а логи­ку — с ана­ли­зом язы­ка. Самое пора­зи­тель­ное во всем этом — то само­мне­ние, с кото­рым арха­и­че­ски-наив­ный пред­рас­су­док выда­ет­ся ими за само­но­вей­шее откры­тие логи­че­ской мыс­ли XX сто­ле­тия, за нако­нец-то явлен­ный миру прин­цип науч­ной раз­ра­бот­ки логи­ки, за акси­о­му «логи­ки нау­ки».

Меж­ду тем язык (речь) не един­ствен­ная эмпи­ри­че­ски наблю­да­е­мая фор­ма, в кото­рой про­яв­ля­ет себя чело­ве­че­ское мыш­ле­ние. Раз­ве в поступ­ках чело­ве­ка, в ходе реаль­но­го фор­ми­ро­ва­ния окру­жа­ю­ще­го мира, в дела­нии вещей чело­век не обна­ру­жи­ва­ет себя как мыс­ля­щее суще­ство? Раз­ве мыс­ля­щим суще­ством он высту­па­ет толь­ко в акте гово­ре­ния? Вопрос, пожа­луй, чисто рито­ри­че­ский. Мыш­ле­ние, о кото­ром гово­рит Гегель, обна­ру­жи­ва­ет себя в делах чело­ве­че­ских отнюдь не менее оче­вид­но, чем в сло­вах, в цепоч­ках тер­ми­нов, в кру­же­вах сло­во­со­че­та­ний. Более того, в реаль­ных делах чело­век демон­стри­ру­ет под­лин­ный спо­соб сво­е­го мыш­ле­ния гораз­до более адек­ват­но, чем в сво­их повест­во­ва­ни­ях об этих делах.

Но если так, то поступ­ки чело­ве­ка, а ста­ло быть, и резуль­та­ты этих поступ­ков, вещи, кото­рые ими созда­ют­ся, не толь­ко мож­но, но и нуж­но рас­смат­ри­вать как про­яв­ле­ния его мыш­ле­ния, как акты опред­ме­чи­ва­ния его мыс­ли, замыс­лов, пла­нов, созна­тель­ных наме­ре­ний. Гегель с само­го нача­ла тре­бу­ет иссле­до­вать мыш­ле­ние во всех фор­мах его реа­ли­за­ции, и преж­де все­го в делах чело­ве­че­ских, в сози­да­нии вещей и собы­тий. Мыш­ле­ние обна­ру­жи­ва­ет свою силу и дея­тель­ную энер­гию вовсе не толь­ко в гово­ре­нии, но и во всем гран­ди­оз­ном про­цес­се сози­да­ния куль­ту­ры, все­го пред­мет­но­го тела чело­ве­че­ской циви­ли­за­ции, все­го «неор­га­ни­че­ско­го тела чело­ве­ка» (Маркс), вклю­чая сюда ору­дия тру­да и ста­туи, мастер­ские и хра­мы, фаб­ри­ки и госу­дар­ствен­ные кан­це­ля­рии, поли­ти­че­ские орга­ни­за­ции и систе­мы зако­но­да­тель­ства.

Имен­но на этом осно­ва­нии Гегель и обре­та­ет пра­во рас­смат­ри­вать внут­ри логи­ки объ­ек­тив­ные опре­де­ле­ния вещей вне созна­ния, вне пси­хи­ки чело­ве­че­ско­го инди­ви­да, при­чем во всей их неза­ви­си­мо­сти от этой пси­хи­ки. Ниче­го мисти­че­ско­го или иде­а­ли­сти­че­ско­го здесь пока нет: име­ют­ся в виду фор­мы («опре­де­ле­ния») вещей, создан­ных дея­тель­но­стью мыс­ля­ще­го чело­ве­ка. Ины­ми сло­ва­ми, фор­мы его мыш­ле­ния, вопло­щен­ные в есте­ствен­но-при­род­ном мате­ри­а­ле, «поло­жен­ные» в него чело­ве­че­ской дея­тель­но­стью. Так, дом выгля­дит как вопло­щен­ный в камне замы­сел архи­тек­то­ра, маши­на — как выпол­нен­ная в метал­ле мысль инже­не­ра и т. п., а все колос­саль­ное пред­мет­ное тело циви­ли­за­ции — как «мыш­ле­ние в его ино­бы­тии», в его чув­ствен­но-пред­мет­ном вопло­ще­нии. Соот­вет­ствен­но и вся исто­рия чело­ве­че­ства рас­смат­ри­ва­ет­ся как про­цесс «внеш­не­го обна­ру­же­ния» силы мыс­ли, как про­цесс реа­ли­за­ции идей, поня­тий, пред­став­ле­ний, пла­нов, замыс­лов и целей чело­ве­ка, как про­цесс опред­ме­чи­ва­ния логи­ки, т. е. тех схем, кото­рым под­чи­ня­ет­ся целе­на­прав­лен­ная дея­тель­ность людей.

Пони­ма­ние и тща­тель­ный ана­лиз мыш­ле­ния в таком аспек­те (иссле­до­ва­ние «дея­тель­ной сто­ро­ны», как назы­ва­ет это обсто­я­тель­ство Маркс в «Тези­сах о Фей­ер­ба­хе») не есть еще иде­а­лизм. Более того, логи­ка, иду­щая таким путем, как раз дела­ет реша­ю­щий шаг в направ­ле­нии к насто­я­ще­му — «умно­му» — мате­ри­а­лиз­му, к пони­ма­нию того фак­та, что все без исклю­че­ния логи­че­ские фор­мы суть отра­жен­ные в чело­ве­че­ском созна­нии и про­ве­рен­ные ходом тыся­че­лет­ней прак­ти­ки все­об­щие фор­мы раз­ви­тия дей­стви­тель­но­сти вне мыш­ле­ния. Рас­смат­ри­вая мыш­ле­ние не толь­ко в его сло­вес­ном обна­ру­же­нии, но и в про­цес­се его опред­ме­чи­ва­ния, Гегель отнюдь не выхо­дит за пре­де­лы ана­ли­за мыш­ле­ния, за рам­ки пред­ме­та логи­ки как осо­бой нау­ки. Он про­сто вво­дит в поле зре­ния логи­ки ту реаль­ную фазу про­цес­са раз­ви­тия мыш­ле­ния, без пони­ма­ния кото­рой логи­ка не мог­ла и не может стать дей­стви­тель­ной нау­кой.

С точ­ки зре­ния Геге­ля, под­лин­ным осно­ва­ни­ем для форм и зако­нов мыс­ли ока­зы­ва­ет­ся толь­ко сово­куп­ный исто­ри­че­ский про­цесс интел­лек­ту­аль­но­го раз­ви­тия чело­ве­че­ства, поня­тый в его все­об­щих и необ­хо­ди­мых момен­тах. Пред­ме­том логи­ки высту­па­ют уже не абстракт­но-оди­на­ко­вые схе­мы, кото­рые мож­но обна­ру­жить в каж­дом инди­ви­ду­аль­ном созна­нии и общие для каж­до­го из таких созна­ний, а исто­рия нау­ки и тех­ни­ки, кол­лек­тив­но тво­ри­мая людь­ми, про­цесс, вполне неза­ви­си­мый от воли и созна­ния отдель­но­го инди­ви­да, хотя и осу­ществ­ля­е­мый в каж­дом его звене имен­но созна­тель­ной дея­тель­но­стью инди­ви­дов. Этот про­цесс, соглас­но Геге­лю, вклю­ча­ет в себя в каче­стве сво­ей фазы и акт реа­ли­за­ции мыш­ле­ния в пред­мет­ном дей­ствии, а через дей­ствие — в фор­мах вещей и собы­тий вне созна­ния. Здесь Гегель, по сло­вам В.И. Лени­на, «подо­шел вплот­ную к мате­ри­а­лиз­му»[9].

Рас­смат­ри­вая мыш­ле­ние как реаль­ный про­дук­тив­ный про­цесс, выра­жа­ю­щий себя не толь­ко в дви­же­нии слов, но и в изме­не­нии вещей, Гегель впер­вые в исто­рии логи­ки смог поста­вить зада­чу спе­ци­аль­но­го ана­ли­за форм мыш­ле­ния, или ана­ли­за мыш­ле­ния со сто­ро­ны фор­мы. До него эта зада­ча, как ни пара­док­саль­но, в логи­ке не воз­ни­ка­ла и даже не мог­ла воз­ни­кать, на что, меж­ду про­чим, обра­тил вни­ма­ние в «Капи­та­ле» Карл Маркс: «Сто­ит ли удив­лять­ся, что эко­но­ми­сты, все­це­ло погло­щен­ные веще­ствен­ной сто­ро­ной дела, про­гля­де­ли фор­маль­ный состав отно­си­тель­но­го выра­же­ния сто­и­мо­сти, если про­фес­си­о­наль­ные логи­ки до Геге­ля упус­ка­ли из виду даже фор­маль­ный состав фигур суж­де­ния и заклю­че­ния…»[10]

Логи­ки до Геге­ля дей­стви­тель­но фик­си­ро­ва­ли лишь те внеш­ние схе­мы, в кото­рых логи­че­ские дей­ствия, суж­де­ния и заклю­че­ния высту­па­ют в речи, т. е. как схе­мы соеди­не­ния тер­ми­нов, обо­зна­ча­ю­щих общие пред­став­ле­ния. Одна­ко логи­че­ская фор­ма, в этих фигу­рах выра­жен­ная, — кате­го­рия — оста­ва­лась вне сфе­ры их иссле­до­ва­ния, ее пони­ма­ние про­сто-напро­сто заим­ство­ва­лось из мета­фи­зи­ки, онто­ло­гии. Так слу­чи­лось даже с Кан­том, несмот­ря на то, что он все же уви­дел в кате­го­ри­ях имен­но прин­ци­пы суж­де­ний («с объ­ек­тив­ным зна­че­ни­ем»).

Посколь­ку же логи­че­ская фор­ма, о кото­рой идет речь у Марк­са, была поня­та как фор­ма дея­тель­но­сти, оди­на­ко­во хоро­шо осу­ществ­ля­ю­щей­ся как в дви­же­нии слов-тер­ми­нов, так и в дви­же­нии вещей, вовле­чен­ных в рабо­ту мыс­ля­ще­го суще­ства, постоль­ку тут впер­вые лишь и воз­ник­ла воз­мож­ность спе­ци­аль­но про­ана­ли­зи­ро­вать ее как тако­вую, абстра­ги­ру­ясь от осо­бен­но­стей ее выра­же­ния в том или дру­гом част­ном мате­ри­а­ле (в том чис­ле от тех, кото­рые свя­за­ны со спе­ци­фи­кой ее реа­ли­за­ции в мате­рии язы­ка).

В «лого­се», в разу­ме выра­же­ны в логи­че­ском аспек­те (в отли­чие от пси­хо­ло­ги­че­ски-фено­ме­но­ло­ги­че­ско­го) оди­на­ко­во Sage und Sache[11] — веща­ние и вещь или, ско­рее, были­на и быль. (Кста­ти, весь­ма харак­тер­ный для Геге­ля при­мер игры сло­ва­ми, игры, высве­чи­ва­ю­щей, одна­ко, гене­ти­че­ское род­ство выра­жа­е­мых эти­ми сло­ва­ми пред­став­ле­ний. Sage — ска­зы­ва­ние, веща­ние, отку­да «сага» — леген­да о подви­гах, были­на; Sache — емкое сло­во, озна­ча­ю­щее не столь­ко еди­нич­ную чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мую вещь, сколь­ко суть дела, поло­же­ние вещей, суще­ство вопро­са, фак­ти­че­ское поло­же­ние дел (вещей) — все, что есть или было на самом деле, быль.) Эта эти­мо­ло­гия исполь­зу­ет­ся в «Нау­ке логи­ки» для выра­же­ния очень важ­но­го оттен­ка мыс­ли, кото­рый в ленин­ском пере­во­де и в ленин­ской — мате­ри­а­ли­сти­че­ской — интер­пре­та­ции зву­чит так: «С этим вве­де­ни­ем содер­жа­ния в логи­че­ское рас­смот­ре­ние» пред­ме­том ста­но­вят­ся не Dinge, a die Sache, der Begriff der Dinge [вещи, а суть, поня­тие вещей] не вещи, а зако­ны их дви­же­ния, мате­ри­а­ли­сти­че­ски»[12].

Рас­смат­ри­ва­е­мое как дея­тель­ность мыс­ля­ще­го суще­ства в ее все­об­щей фор­ме, мыш­ле­ние и фик­си­ру­ет­ся в тех его схе­мах и момен­тах, кото­рые оста­ют­ся инва­ри­ант­ны­ми, в каком бы осо­бен­ном (част­ном) мате­ри­а­ле соот­вет­ству­ю­щая дея­тель­ность ни выпол­ня­лась и какой бы про­дукт она в том или дру­гом слу­чае ни про­из­во­ди­ла. Для геге­лев­ской точ­ки зре­ния совер­шен­но без­раз­лич­но, в чем имен­но осу­ществ­ле­на или осу­ществ­ля­ет­ся дея­тель­ность мыш­ле­ния — в арти­ку­ли­ро­ван­ных коле­ба­ни­ях воз­душ­ной сре­ды и обо­зна­ча­ю­щих их знач­ках или же в любом дру­гом есте­ствен­но-при­род­ном веще­стве: «Во вся­ком чело­ве­че­ском созер­ца­нии име­ет­ся мыш­ле­ние. Мыш­ле­ние есть так­же все­об­щее во всех пред­став­ле­ни­ях, вос­по­ми­на­ни­ях и вооб­ще в каж­дой духов­ной дея­тель­но­сти, во вся­ком хоте­нии, жела­нии и т. д. Все они пред­став­ля­ют собою даль­ней­шие спе­ци­фи­ка­ции мыш­ле­ния. Если мы будем так пони­мать мыш­ле­ние, то оно высту­пит в совер­шен­но ином све­те, чем в том слу­чае, когда мы толь­ко гово­рим: мы обла­да­ем спо­соб­но­стью мыш­ле­ния наря­ду с дру­ги­ми спо­соб­но­стя­ми, как, напри­мер, созер­ца­ни­ем, пред­став­ле­ни­ем, волей и т. д.»[13].

Поэто­му-то все уни­вер­саль­ные схе­мы, про­ри­со­вы­ва­ю­щи­е­ся в дея­тель­но­сти мыс­ля­ще­го суще­ства, в том чис­ле и направ­лен­ной на непо­сред­ствен­но созер­ца­е­мый или пред­став­ля­е­мый мате­ри­ал, долж­ны рас­смат­ри­вать­ся как логи­че­ские пара­мет­ры мыш­ле­ния не в мень­шей сте­пе­ни, чем схе­мы выра­же­ния мыш­ле­ния в язы­ке, в виде фигур, извест­ных ста­рой логи­ке. Мыш­ле­ние в широ­ком смыс­ле сло­ва, как дея­тель­ность, изме­ня­ю­щая обра­зы внеш­не­го мира вооб­ще, выра­жен­ные в сло­вах (а не сло­ва сами по себе), мыш­ле­ние, «кото­рое дея­тель­но во всем чело­ве­че­ском и сооб­ща­ет все­му чело­ве­че­ско­му его чело­веч­ность»[14], как спо­соб­ность, созда­ю­щая зна­ние в любых фор­мах, в том чис­ле в фор­ме созер­ца­е­мых обра­зов, и «про­ни­ка­ю­щая» в них, а отнюдь не толь­ко субъ­ек­тив­но-пси­хи­че­ский акт обра­ще­ния со сло­ва­ми и есть пред­мет логи­ки — нау­ки о мыш­ле­нии.

Имен­но мыш­ле­нию при­над­ле­жит чело­ве­че­ская «опре­де­лен­ность чувств, созер­ца­ний, обра­зов, пред­став­ле­ний, целей, обя­зан­но­стей и т. д., а так­же мыс­лей и поня­тий»[15] («мыс­ли и поня­тия» здесь име­ют­ся в виду в смыс­ле ста­рой, чисто фор­маль­ной логи­ки). Мыш­ле­ние вооб­ще, ста­ло быть, «высту­па­ет сна­ча­ла не в фор­ме мыс­ли, а в фор­ме чув­ства, созер­ца­ния, пред­став­ле­ния — в фор­мах, кото­рые долж­но отли­чать от мыш­ле­ния как фор­мы»[16]. Фор­ма мыш­ле­ния как тако­вая высту­па­ет перед нами толь­ко в ходе мыш­ле­ния о самом же мыш­ле­нии, толь­ко в логи­ке.

Но преж­де, чем чело­век нач­нет мыс­лить о мыш­ле­нии, он уже дол­жен мыс­лить, еще не отда­вая себе отче­та в тех логи­че­ских схе­мах и кате­го­ри­ях, в рам­ках кото­рых про­те­ка­ет про­цесс его мыш­ле­ния, но уже вопло­щая их в виде кон­крет­ных мыс­лей и поня­тий нау­ки, тех­ни­ки, нрав­ствен­но­сти и пр. Мыш­ле­ние, таким обра­зом, реа­ли­зу­ет­ся вна­ча­ле как дея­тель­ность во всем мно­го­об­ра­зии сво­их внеш­них про­яв­ле­ний. Фор­ма мыш­ле­ния тут еще «погру­же­на» в мате­ри­ал кон­крет­ных мыс­лей, чув­ствен­ных обра­зов и пред­став­ле­ний, «сня­та» в них и пото­му про­ти­во­сто­ит созна­тель­но­му мыш­ле­нию как фор­ма внеш­ней дей­стви­тель­но­сти. Ины­ми сло­ва­ми, мыш­ле­ние и фор­мы мыш­ле­ния вна­ча­ле выгля­дят для мыс­ля­ще­го суще­ства вовсе не фор­ма­ми его соб­ствен­ной дея­тель­но­сти (его «само­сти» — das Selbst), созда­ю­щей неко­то­рый про­дукт, а фор­ма­ми само­го про­дук­та: кон­крет­но­го зна­ния, обра­зов и поня­тий, созер­ца­ния и пред­став­ле­ния, фор­ма­ми ору­дий тру­да, машин, госу­дарств и т. д. и т. п., а так­же фор­ма­ми осо­знан­ных целей, жела­ний, хоте­ний и пр.

Пря­мо себя мыш­ле­ние «уви­деть» не может ина­че, чем в зер­ка­ле сво­их соб­ствен­ных тво­ре­ний, в зер­ка­ле внеш­не­го мира, каким мы его зна­ем бла­го­да­ря дея­тель­но­сти мыш­ле­ния. Таким обра­зом, мыш­ле­ние, каким оно высту­па­ет в логи­ке, — это то же самое мыш­ле­ние, кото­рое реа­ли­зо­ва­ло себя в виде зна­ния о мире, в виде нау­ки, тех­ни­ки, искус­ства и нрав­ствен­но­сти. Одна­ко по фор­ме они дале­ко не одно и то же. Ибо «одно дело — иметь такие опре­де­ля­е­мые и про­ник­ну­тые мыш­ле­ни­ем чув­ства и пред­став­ле­ния, и дру­гое — иметь мыс­ли о таких чув­ствах и пред­став­ле­ни­ях»[17].

Невни­ма­ние к это­му важ­ней­ше­му раз­ли­че­нию и при­во­ди­ло ста­рую логи­ку к дво­я­кой ошиб­ке. С одной сто­ро­ны, она фик­си­ро­ва­ла мыш­ле­ние толь­ко как «одну из субъ­ек­тив­но-пси­хи­че­ских спо­соб­но­стей инди­ви­да» и пото­му про­ти­во­по­став­ля­ла так поня­то­му мыш­ле­нию всю сфе­ру «созер­ца­ния, пред­став­ле­ния и воли» как нечто такое, что нахо­дит­ся вне мыш­ле­ния и не име­ет с ним ниче­го обще­го, как вне мыш­ле­ния нахо­дя­щий­ся объ­ект рефлек­сии. С дру­гой же сто­ро­ны, не раз­ли­чая двух ука­зан­ных обна­ру­же­ний силы мыш­ле­ния по фор­ме, она не смог­ла и ска­зать, чем же фор­ма мыш­ле­ния как тако­вая («в‑се­бе-и-для-себя») отли­ча­ет­ся от фор­мы созер­ца­ния и пред­став­ле­ния, в виде кото­рой та пер­во­на­чаль­но высту­па­ет и мас­ки­ру­ет­ся, и посто­ян­но пута­ла одну с дру­гой: фор­му поня­тия при­ни­ма­ла за фор­му созер­ца­ния, и наобо­рот.

Отсю­да-то и полу­чи­лось, что под видом поня­тия ста­рая логи­ка рас­смат­ри­ва­ла все­го-навсе­го любое пред­став­ле­ние, посколь­ку оно выра­же­но в речи, в тер­мине, т. е. образ созер­ца­ния, удер­жан­ный в созна­нии с помо­щью фик­си­ру­ю­щей его речи. В ито­ге и самое поня­тие она ухва­ти­ла толь­ко с той сто­ро­ны, с какой оно дей­стви­тель­но ничем не отли­ча­ет­ся от любо­го выра­жен­но­го в речи пред­став­ле­ния или обра­за созер­ца­ния, лишь со сто­ро­ны того абстракт­но-обще­го, что и на самом деле оди­на­ко­во свой­ствен­но и поня­тию, и пред­став­ле­нию. Так и вышло, что за спе­ци­фи­че­скую фор­му поня­тия она при­ня­ла фор­му абстракт­но­го тож­де­ства, абстракт­ной все­общ­но­сти. Поэто­му толь­ко она и смог­ла воз­ве­сти закон тож­де­ства и запрет про­ти­во­ре­чия в опре­де­ле­ни­ях в ранг абсо­лют­ных осно­во­по­ло­же­ний, кри­те­ри­ев фор­мы мыш­ле­ния вооб­ще.

На такой точ­ке зре­ния застрял и Кант, кото­рый под поня­ти­ем разу­мел любое общее пред­став­ле­ние, посколь­ку послед­нее фик­си­ро­ва­но тер­ми­ном. Отсю­да и его опре­де­ле­ние: «Поня­тие… есть общее пред­став­ле­ние или пред­став­ле­ние того, что обще мно­гим объ­ек­там, сле­до­ва­тель­но — пред­став­ле­ние, могу­щее содер­жать­ся в раз­лич­ных объ­ек­тах»[18].

Гегель же тре­бу­ет от логи­ки более серьез­но­го и глу­бо­ко­го реше­ния про­бле­мы поня­тия и мыш­ле­ния в поня­ти­ях. Для него поня­тие — преж­де все­го сино­ним дей­стви­тель­но­го пони­ма­ния суще­ства дела, а не про­сто выра­же­ние любо­го обще­го, любой оди­на­ко­во­сти объ­ек­тов созер­ца­ния. В поня­тии рас­кры­ва­ет­ся под­лин­ная при­ро­да вещи, а не ее сход­ство с дру­ги­ми веща­ми, и в нем долж­на поэто­му нахо­дить свое выра­же­ние не толь­ко абстракт­ная общ­ность (это лишь один момент поня­тия, род­ня­щий его с пред­став­ле­ни­ем), а и осо­бен­ность его объ­ек­та. Вот поче­му фор­мой поня­тия ока­зы­ва­ет­ся диа­лек­ти­че­ское един­ство все­общ­но­сти и осо­бен­но­сти, кото­рое и рас­кры­ва­ет­ся через раз­но­об­раз­ные фор­мы суж­де­ния и заклю­че­ния, а в суж­де­нии высту­па­ет нару­жу. Не уди­ви­тель­но, что любое суж­де­ние лома­ет фор­му абстракт­но­го тож­де­ства, пред­став­ля­ет собою ее само­оче­вид­ней­шее отри­ца­ние. Его фор­ма — А есть В (т. е. не‑А).

Гегель чет­ко отли­ча­ет все­общ­ность, диа­лек­ти­че­ски заклю­ча­ю­щую в себе, в сво­их опре­де­ле­ни­ях так­же и все богат­ство осо­бен­но­го и еди­нич­но­го, от про­стой абстракт­ной общ­но­сти, оди­на­ко­во­сти всех еди­нич­ных объ­ек­тов дан­но­го рода. Все­об­щее поня­тие выра­жа­ет собою дей­стви­тель­ный закон воз­ник­но­ве­ния, раз­ви­тия и исчез­но­ве­ния еди­нич­ных вещей. А это уже совсем иной угол зре­ния на поня­тие, гораз­до более вер­ный и глу­бо­кий, ибо, как пока­зы­ва­ет на мас­се слу­ча­ев Гегель, под­лин­ный закон (имма­нент­ная при­ро­да еди­нич­ной вещи) дале­ко не все­гда высту­па­ет на поверх­но­сти явле­ний в виде про­стой оди­на­ко­во­сти, обще­го при­зна­ка, в виде тож­де­ства. Если бы дело обсто­я­ло так, то ни в какой нау­ке не было бы нуж­ды. Неве­лик труд повсю­ду фик­си­ро­вать эмпи­ри­че­ски-общие при­зна­ки. Зада­ча мыш­ле­ния совсем в дру­гом.

Цен­траль­ным поня­ти­ем логи­ки Геге­ля поэто­му и явля­ет­ся кон­крет­но-все­об­щее, и его отли­чие от про­стой абстракт­ной все­общ­но­сти сфе­ры пред­став­ле­ния Гегель бле­стя­ще иллю­стри­ру­ет в сво­ем зна­ме­ни­том пам­фле­те «Кто мыс­лит абстракт­но?». Мыс­лить абстракт­но — зна­чит нахо­дить­ся в раб­ском под­чи­не­нии силе ходя­чих сло­ве­чек и штам­пов, одно­сто­ронне-тощих опре­де­ле­ний, зна­чит видеть в реаль­ных, чув­ствен­но созер­ца­е­мых вещах лишь ничтож­ную долю их дей­стви­тель­но­го содер­жа­ния, лишь те их опре­де­ле­ния, кото­рые уже «засты­ли» в созна­нии и функ­ци­о­ни­ру­ют в нем как гото­вые, как ока­ме­нев­шие штам­пы. Отсю­да и та «маги­че­ская сила» ходя­чих сло­ве­чек и выра­же­ний, кото­рые заго­ра­жи­ва­ют от мыс­ля­ще­го чело­ве­ка дей­стви­тель­ность вме­сто того, что­бы слу­жить фор­мой ее выра­же­ния.

В таком тол­ко­ва­нии логи­ка толь­ко и ста­но­вит­ся дей­стви­тель­ной логи­кой позна­ния един­ства во мно­го­об­ра­зии, а не схе­мой мани­пу­ли­ро­ва­ния с гото­вы­ми пред­став­ле­ни­я­ми, логи­кой кри­тич­но­го и само­кри­тич­но­го мыш­ле­ния, а не спо­со­бом некри­ти­че­ской клас­си­фи­ка­ции и педан­ти­че­ско­го схе­ма­ти­зи­ро­ва­ния налич­ных ходя­чих пред­став­ле­ний.

Исхо­дя из тако­го рода пред­по­сы­лок, Гегель при­шел к выво­ду, что дей­стви­тель­ное мыш­ле­ние на самом деле про­те­ка­ет в иных фор­мах и управ­ля­ет­ся ины­ми зако­на­ми, неже­ли те, кото­рые име­ю­ща­я­ся логи­ка счи­та­ет един­ствен­ны­ми опре­де­ле­ни­я­ми мыш­ле­ния. Оче­вид­но, что мыш­ле­ние надо иссле­до­вать как кол­лек­тив­ную, коопе­ри­ро­ван­ную дея­тель­ность, в ходе кото­рой инди­вид с его схе­ма­ми созна­тель­но­го мыш­ле­ния испол­ня­ет лишь част­ные функ­ции. Но выпол­няя их, он одно­вре­мен­но посто­ян­но вынуж­ден осу­ществ­лять дей­ствия, никак не укла­ды­ва­ю­щи­е­ся в схе­мы обыч­ной логи­ки. Реаль­но участ­вуя в общей рабо­те, он все вре­мя под­чи­ня­ет­ся зако­нам и фор­мам все­об­ще­го мыш­ле­ния, не осо­зна­вая их в этом каче­стве. Отсю­да и полу­ча­ет­ся та неле­пая ситу­а­ция, когда под­лин­ные фор­мы и зако­ны мыш­ле­ния вос­при­ни­ма­ют­ся и пони­ма­ют­ся как некая внеш­няя необ­хо­ди­мость, как вне­ло­ги­че­ская детер­ми­на­ция дей­ствий. И на том толь­ко осно­ва­нии, что они еще не выяв­ле­ны и не осо­зна­ны логи­кой, не уза­ко­не­ны логи­че­ски­ми трак­та­та­ми.

Гегель, как нетруд­но заме­тить, ведет кри­ти­ку тра­ди­ци­он­ной логи­ки и мыш­ле­ния, ей соот­вет­ству­ю­ще­го, тем самым «имма­нент­ным спо­со­бом», кото­рый как раз и соста­вил одно из глав­ных его заво­е­ва­ний. А имен­но: утвер­жде­ни­ям, пра­ви­лам и осно­во­по­ло­же­ни­ям логи­ки он про­ти­во­по­став­ля­ет не какие-то дру­гие — про­ти­во­по­лож­ные — утвер­жде­ния, пра­ви­ла и осно­во­по­ло­же­ния, а про­цесс прак­ти­че­ской реа­ли­за­ции ее соб­ствен­ных прин­ци­пов в реаль­ном мыш­ле­нии. Он пока­зы­ва­ет ей ее соб­ствен­ное изоб­ра­же­ние, ука­зы­вая на те чер­ты ее физио­но­мии, кото­рые она пред­по­чи­та­ет не заме­чать, не осо­зна­вать. Гегель тре­бу­ет от мыш­ле­ния, соглас­но­го с логи­кой, толь­ко одно­го — неумо­ли­мой и бес­страш­ной после­до­ва­тель­но­сти в про­ве­де­нии выстав­лен­ных прин­ци­пов. И пока­зы­ва­ет, что имен­но после­до­ва­тель­ное про­ве­де­ние прин­ци­пов (а не отступ­ле­ние от них) неиз­беж­но, с неумо­ли­мой силой ведет к отри­ца­нию самих прин­ци­пов как одно­сто­рон­них, непол­ных и абстракт­ных.

Это — та самая кри­ти­ка рас­суд­ка с точ­ки зре­ния само­го же рас­суд­ка, кото­рую начал Кант. И такая кри­ти­ка (само­кри­ти­ка) рас­суд­ка и опи­сы­ва­ю­щей его логи­ки при­во­дит к выво­ду, что «диа­лек­ти­ка состав­ля­ет при­ро­ду само­го мыш­ле­ния, что в каче­стве рас­суд­ка оно долж­но впа­дать в отри­ца­ние само­го себя, в про­ти­во­ре­чие…»[19] К ана­ло­гич­но­му выво­ду, соб­ствен­но, при­шел уже Кант, и если до него логи­ка мог­ла быть неса­мо­кри­тич­ной по неве­де­нию, то теперь она может сохра­нить свои обвет­шав­шие пози­ции толь­ко в том слу­чае, если будет уже вполне созна­тель­но отво­ра­чи­вать­ся от непри­ят­ных для нее фак­тов, толь­ко сде­лав­шись созна­тель­но неса­мо­кри­тич­ной.

Исто­ри­че­ски неиз­беж­ный недо­ста­ток кан­тов­ской логи­ки в том и состо­ит, что она педан­ти­че­ски схе­ма­ти­зи­ро­ва­ла и обри­со­ва­ла тот спо­соб мыш­ле­ния, кото­рый при­во­дит к выяв­ле­нию и к острой фор­му­ли­ров­ке про­ти­во­ре­чий, заклю­чен­ных в любом поня­тии, но не пока­за­ла, как их мож­но и нуж­но логи­че­ски раз­ре­шать, не сва­ли­вая эту труд­ную зада­чу на «прак­ти­че­ский разум», на «мораль­ные посту­ла­ты» и про­чие за пре­де­ла­ми логи­ки лежа­щие фак­то­ры и спо­соб­но­сти. Гегель же видит глав­ную зада­чу, вырос­шую перед логи­кой после тру­дов Кан­та, Фих­те и Шел­лин­га, имен­но в том, что­бы най­ти, выявить и ука­зать мыш­ле­нию спо­соб умно­го и кон­крет­но­го раз­ре­ше­ния про­ти­во­ре­чий, в кото­рые неиз­беж­но впа­да­ет мыш­ле­ние, созна­тель­но руко­вод­ству­ю­ще­е­ся тра­ди­ци­он­ной, чисто фор­маль­ной логи­кой. В этом-то и заклю­ча­ет­ся дей­стви­тель­ное отли­чие геге­лев­ской кон­цеп­ции мыш­ле­ния и логи­ки от всех пред­ше­ству­ю­щих.

Ста­рая логи­ка, столк­нув­шись с логи­че­ским про­ти­во­ре­чи­ем, кото­рое она сама же про­из­ве­ла на свет имен­но пото­му, что стро­жай­шим обра­зом сле­до­ва­ла сво­им прин­ци­пам, все­гда пятит­ся перед ним, отсту­па­ет назад, к ана­ли­зу пред­ше­ству­ю­ще­го дви­же­ния мыс­ли, и ста­ра­ет­ся все­гда отыс­кать там ошиб­ку, неточ­ность, при­вед­шую к про­ти­во­ре­чию. Послед­нее, таким обра­зом, ста­но­вит­ся для фор­маль­но-логи­че­ско­го мыш­ле­ния непре­одо­ли­мой пре­гра­дой на пути дви­же­ния мыс­ли впе­ред, по пути кон­крет­но­го ана­ли­за суще­ства дела. Пото­му-то и полу­ча­ет­ся, что «мыш­ле­ние, поте­ряв надеж­ду сво­и­ми соб­ствен­ны­ми сила­ми раз­ре­шить про­ти­во­ре­чие, в кото­рое оно само себя поста­ви­ло, воз­вра­ща­ет­ся к тем раз­ре­ше­ни­ям и успо­ко­е­ни­ям, кото­рые дух полу­чил в дру­гих сво­их фор­мах»[20]. Ина­че и быть не может, так как про­ти­во­ре­чие появи­лось не в резуль­та­те ошиб­ки, и ника­кой ошиб­ки в пред­ше­ству­ю­щем мыш­ле­нии обна­ру­жить в кон­це кон­цов так и не уда­ет­ся. При­хо­дит­ся ухо­дить еще даль­ше назад, в область неосмыс­лен­но­го созер­ца­ния, чув­ствен­но­го пред­став­ле­ния, эсте­ти­че­ской инту­и­ции, т. е. в область низ­ших (по срав­не­нию с мыш­ле­ни­ем в поня­тии) форм созна­ния, где про­ти­во­ре­чия дей­стви­тель­но нет по той про­стой при­чине, что оно еще не выяв­ле­но и не выра­же­но чет­ко в стро­гом опре­де­ле­нии поня­тия и в язы­ке… (Разу­ме­ет­ся, нико­гда не вред­но вер­нуть­ся к ана­ли­зу пред­ше­ству­ю­ще­го хода рас­суж­де­ния и про­ве­рить, не было ли там фор­маль­ной ошиб­ки. Такое тоже слу­ча­ет­ся и неред­ко. И здесь реко­мен­да­ции фор­маль­ной логи­ки име­ют вполне раци­о­наль­ный смысл и цен­ность. Может ока­зать­ся в резуль­та­те про­вер­ки, что дан­ное логи­че­ское про­ти­во­ре­чие дей­стви­тель­но есть все­го-навсе­го резуль­тат допу­щен­ной где-то ошиб­ки или неряш­ли­во­сти. Это­го слу­чая Гегель, конеч­но, нико­гда не думал отри­цать. Он име­ет в виду, как и Кант, лишь те анти­но­мии, кото­рые появ­ля­ют­ся в мыш­ле­нии в резуль­та­те само­го «пра­виль­но­го» и без­упреч­но­го в фор­маль­ном отно­ше­нии рас­суж­де­ния.)

Гегель же пола­га­ет, что про­ти­во­ре­чие долж­но быть не толь­ко выяв­ле­но, но и раз­ре­ше­но. И раз­ре­ше­но тем же самым логи­че­ским мыш­ле­ни­ем, кото­рое его выяви­ло в про­цес­се раз­ви­тия опре­де­ле­ний поня­тия.

Гегель по-ино­му трак­ту­ет как про­ис­хож­де­ние, так и спо­соб раз­ре­ше­ния логи­че­ских про­ти­во­ре­чий. Как и Кант, он пони­ма­ет, что они воз­ни­ка­ют вовсе не в силу неряш­ли­во­сти или недоб­ро­со­вест­но­сти отдель­ных мыс­ля­щих лиц. В отли­чие от Кан­та он пони­ма­ет, что про­ти­во­ре­чия могут и долж­ны най­ти свое раз­ре­ше­ние и не долж­ны сохра­нять навсе­гда вид анти­но­мий. Одна­ко имен­но для того, что­бы мыш­ле­ние мог­ло их раз­ре­шить, оно пред­ва­ри­тель­но долж­но ост­ро и чет­ко их зафик­си­ро­вать имен­но как анти­но­мии, как логи­че­ские про­ти­во­ре­чия, как дей­стви­тель­ные, а не мни­мые про­ти­во­ре­чия в опре­де­ле­ни­ях.

А вот это­му-то тра­ди­ци­он­ная логи­ка не толь­ко не учит, но и пря­мо меша­ет научить­ся. Поэто­му она дела­ет мыш­ле­ние, дове­рив­ше­е­ся ее рецеп­там, сле­пым и неса­мо­кри­тич­ным, при­учая его упор­ство­вать на дог­мах, на абстракт­ных «непро­ти­во­ре­чи­вых» тези­сах. Так что Гегель с пол­ным пра­вом опре­де­ля­ет преж­нюю, фор­маль­ную логи­ку как логи­ку дог­ма­тиз­ма, как логи­ку кон­стру­и­ро­ва­ния дог­ма­ти­че­ски-непро­ти­во­ре­чи­вых внут­ри себя систем опре­де­ле­ний. Одна­ко такая «непро­ти­во­ре­чи­вость» поку­па­ет­ся слиш­ком доро­гой ценой — ценой вопи­ю­ще­го про­ти­во­ре­чия с дру­ги­ми систе­ма­ми, столь же «логич­ны­ми» и столь же само­на­де­ян­ны­ми. И здесь-то обна­ру­жи­ва­ет­ся еще более глу­бо­кое про­ти­во­ре­чие с кон­крет­ной пол­но­той дей­стви­тель­но­сти и исти­ны. И оно рано или позд­но все рав­но раз­ру­шит самую склад­ную дог­ма­ти­че­скую систе­му.

Диа­лек­ти­ка, соглас­но Геге­лю, и есть фор­ма (или метод, схе­ма) мыш­ле­ния, вклю­ча­ю­щая в себя как про­цесс выяс­не­ния про­ти­во­ре­чий, так и про­цесс их кон­крет­но­го раз­ре­ше­ния в соста­ве более высо­кой и глу­бо­кой ста­дии раци­о­наль­но­го позна­ния того же само­го пред­ме­та, на пути даль­ней­ше­го иссле­до­ва­ния суще­ства дела, т. е. на пути раз­ви­тия нау­ки, тех­ни­ки и «нрав­ствен­но­сти», всей той сфе­ры, кото­рая у него назы­ва­ет­ся «объ­ек­тив­ным духом».

Такое пони­ма­ние сра­зу же вызы­ва­ет кон­струк­тив­ные сдви­ги во всей систе­ме логи­ки. Если у Кан­та «диа­лек­ти­ка» пред­став­ля­ла собою лишь послед­нюю, тре­тью часть логи­ки (уче­ния о фор­мах рас­суд­ка и разу­ма), где речь идет, соб­ствен­но, о кон­ста­та­ции логи­че­ски нераз­ре­ши­мых анти­но­мий тео­ре­ти­че­ско­го позна­ния, то у Геге­ля дело выгля­дит совсем по-ино­му. Сфе­ра логи­че­ско­го рас­па­да­ет­ся у него на три основ­ных раз­де­ла, или аспек­та, в ней выде­ля­ют­ся три сто­ро­ны:

1) абстракт­ная, или рас­су­доч­ная,

2) диа­лек­ти­че­ская, или отри­ца­тель­но разум­ная, и

3) спе­ку­ля­тив­ная, или поло­жи­тель­но разум­ная.

Гегель спе­ци­аль­но под­чер­ки­ва­ет, что назван­ные три сто­ро­ны ни в коем слу­чае «не состав­ля­ют трех частей логи­ки, а суть момен­ты вся­ко­го логи­че­ски реаль­но­го, т. е. вся­ко­го поня­тия или все­го истин­но­го вооб­ще»[21].

В эмпи­ри­че­ской исто­рии мыш­ле­ния (как и в любом дан­ном исто­ри­че­ски достиг­ну­том его состо­я­нии) эти три сто­ро­ны высту­па­ют то и дело в фор­ме либо трех после­до­ва­тель­ных «фор­ма­ций», либо в виде трех раз­ных и рядом сто­я­щих систем логи­ки. Отсю­да и полу­ча­ет­ся иллю­зия, буд­то бы они могут быть обри­со­ва­ны в виде трех раз­ных, сле­ду­ю­щих друг за дру­гом раз­де­лов (или «частей») логи­ки.

Логи­ку в целом, одна­ко, нель­зя полу­чить путем про­сто­го соеди­не­ния ука­зан­ных трех сто­рон, каж­дая из кото­рых берет­ся в том самом виде, в каком она была раз­ви­та в исто­рии мыш­ле­ния. Тут тре­бу­ет­ся кри­ти­че­ская пере­ра­бот­ка всех трех аспек­тов с точ­ки зре­ния выс­ших — исто­ри­че­ски лишь поз­же всех достиг­ну­тых — прин­ци­пов. Гегель так харак­те­ри­зу­ет три «момен­та» логи­че­ско­го мыш­ле­ния, кото­рые долж­ны вой­ти в состав Логи­ки:

1) «Мыш­ле­ние, как рас­су­док, не идет даль­ше непо­движ­ной опре­де­лен­но­сти и отли­чия послед­ней от дру­гих опре­де­лен­но­стей; такую огра­ни­чен­ную абстрак­цию оно счи­та­ет обла­да­ю­щей само­сто­я­тель­ным суще­ство­ва­ни­ем»[22]. Отдель­ным (обосо­бив­шим­ся) исто­ри­че­ским вопло­ще­ни­ем это­го «момен­та» в дея­тель­но­сти мыш­ле­ния высту­па­ет дог­ма­тизм, а логи­че­ски-тео­ре­ти­че­ским его само­со­зна­ни­ем — «общая», т. е. чисто фор­маль­ная логи­ка.

2) «Диа­лек­ти­че­ский момент есть сня­тие таки­ми конеч­ны­ми опре­де­ле­ни­я­ми самих себя и их пере­ход в свою про­ти­во­по­лож­ность»[23]. Исто­ри­че­ски этот момент высту­па­ет как скеп­ти­цизм, т. е. как состо­я­ние, когда мыш­ле­ние, чув­ствуя себя рас­те­рян­ным сре­ди про­ти­во­по­лож­ных, оди­на­ко­во «логич­ных» и вза­им­но про­во­ци­ру­ю­щих одна дру­гую дог­ма­ти­че­ских систем, не в силах выбрать и пред­по­честь одну из них. Соот­вет­ству­ю­щее ста­дии скеп­ти­циз­ма логи­че­ское само­со­зна­ние отли­лось в кан­тов­ское пони­ма­ние диа­лек­ти­ки как состо­я­ния нераз­ре­ши­мо­сти анти­но­мий меж­ду дог­ма­ти­че­ски­ми систе­ма­ми. Скеп­ти­цизм («отри­ца­тель­ная диа­лек­ти­ка» типа кан­тов­ской) исто­ри­че­ски и по суще­ству выше дог­ма­тиз­ма, ибо диа­лек­ти­ка, заклю­ча­ю­ща­я­ся в рас­суд­ке, здесь уже осо­зна­на, суще­ству­ет не толь­ко «в себе», но и «для себя».

3) «Спе­ку­ля­тив­ный, или поло­жи­тель­но разум­ный, момент пости­га­ет един­ство опре­де­ле­ний в их про­ти­во­по­лож­но­сти, утвер­жде­ние, содер­жа­ще­е­ся в их раз­ре­ше­нии и их пере­хо­де»[24]. В систе­ма­ти­че­ской раз­ра­бот­ке это­го послед­не­го «момен­та», а соот­вет­ствен­но и в кри­ти­че­ском пере­осмыс­ле­нии пер­вых двух с точ­ки зре­ния тре­тье­го Гегель и видит исто­ри­че­ски назрев­шую в логи­ке зада­чу, а пото­му и свою соб­ствен­ную мис­сию и цель сво­ей рабо­ты.

Будучи кри­ти­че­ски пере­осмыс­ле­ны в све­те толь­ко теперь добы­тых прин­ци­пов, рас­смат­ри­ва­е­мые «момен­ты» пере­ста­ют быть само­сто­я­тель­ны­ми частя­ми логи­ки и пре­вра­ща­ют­ся в три абстракт­ных аспек­та одной и той же логи­че­ской систе­мы. Тогда созда­ет­ся логи­ка, руко­вод­ству­ясь кото­рой мыш­ле­ние уже в пол­ной мере ста­но­вит­ся само­кри­тич­ным и не рис­ку­ет впасть ни в тупость дог­ма­тиз­ма, ни в бес­пло­дие скеп­ти­че­ско­го ней­тра­ли­те­та.

Отсю­да же выте­ка­ет и внеш­нее, фор­маль­ное чле­не­ние логи­ки на: 1) уче­ние о бытии, 2) уче­ние о сущ­но­сти и 3) уче­ние о поня­тии и идее.

Деле­ние логи­ки на объ­ек­тив­ную (пер­вые два раз­де­ла) и субъ­ек­тив­ную сов­па­да­ет на пер­вый взгляд со ста­рым чле­не­ни­ем фило­со­фии на онто­ло­гию и соб­ствен­но логи­ку. Но Гегель под­чер­ки­ва­ет, что такое деле­ние было бы весь­ма неточ­ным и услов­ным, так как в логи­ке «про­ти­во­по­лож­ность меж­ду субъ­ек­тив­ным и объ­ек­тив­ным (в ее обыч­ном зна­че­нии) отпа­да­ет»[25].

Геге­лев­ская пози­ция в дан­ном вопро­се опять-таки тре­бу­ет тща­тель­но­го ком­мен­та­рия, так как и до сих пор поверх­ност­ная кри­ти­ка геге­лев­ско­го пони­ма­ния логи­ки и ее пред­ме­та чаще все­го сво­дит­ся к тому, что геге­лев­ская пози­ция игно­ри­ру­ет про­ти­во­по­лож­ность меж­ду субъ­ек­тив­ным и объ­ек­тив­ным (меж­ду мыш­ле­ни­ем и быти­ем) и пото­му-де софи­сти­че­ски выда­ет спе­ци­фи­че­ски логи­че­ские схе­мы мыш­ле­ния за онто­ло­ги­че­ские опре­де­ле­ния вещей вне мыш­ле­ния и, наобо­рот, все­об­щие опре­де­ле­ния дей­стви­тель­но­сти вне мыш­ле­ния за схе­мы логи­че­ско­го про­цес­са. Она-де совер­ша­ет двой­ной грех: гипо­ста­зи­ру­ет логи­че­ские фор­мы, а с дру­гой сто­ро­ны, логи­зи­ру­ет дей­стви­тель­ность.

Если бы пер­во­род­ный грех геге­льян­ства состо­ял дей­стви­тель­но в про­стой и наив­ной сле­по­те по отно­ше­нию к про­ти­во­по­лож­но­сти меж­ду мыш­ле­ни­ем и дей­стви­тель­но­стью, меж­ду поня­ти­ем и его пред­ме­том, то тогда кан­тов­ский дуа­лизм был бы вер­хом фило­соф­ской пре­муд­ро­сти. На самом деле «заблуж­де­ние» Геге­ля дале­ко не столь про­сто и вовсе не харак­те­ри­зу­ет­ся при­ве­ден­ной выше оцен­кой. Раз­ли­чие и, что еще важ­нее, про­ти­во­ре­чие (про­ти­во­по­лож­ность) меж­ду миром вещей вне созна­ния и миром мыш­ле­ния (миром в мыш­ле­нии, в нау­ке, в поня­тии) Гегель видел и осо­зна­вал куда ост­рее, чем его наив­ные кри­ти­ки из чис­ла кан­ти­ан­цев, и, уж во вся­ком слу­чае, при­да­вал этой про­ти­во­по­лож­но­сти куда более важ­ное зна­че­ние для логи­ки, чем все вме­сте взя­тые пози­ти­ви­сты (кото­рые спе­ци­аль­но в логи­ке пря­мо отож­деств­ля­ют поня­тие и пред­мет поня­тия).

Дело совсем в ином, и иное пони­ма­ние вопро­са выте­ка­ет из спе­ци­фи­че­ски геге­лев­ско­го пони­ма­ния мыш­ле­ния, а ста­ло быть, и геге­лев­ско­го реше­ния вопро­са об отно­ше­нии мыш­ле­ния к миру вещей.

Вот поче­му, когда Гегель фор­му­ли­ру­ет про­грам­му кри­ти­че­ско­го пре­об­ра­зо­ва­ния логи­ки как нау­ки, то он ста­вит зада­чу при­ве­сти логи­ку (т. е. осо­зна­ние мыш­ле­ни­ем все­об­щих схем сво­ей соб­ствен­ной рабо­ты) в соот­вет­ствие с ее реаль­ным пред­ме­том — с дей­стви­тель­ным мыш­ле­ни­ем, с его реаль­но все­об­щи­ми фор­ма­ми и зако­на­ми.

Послед­ние суще­ству­ют в мыш­ле­нии вовсе не толь­ко и даже не столь­ко как схе­мы и пра­ви­ла созна­тель­но­го мыш­ле­ния, a как все­об­щие схе­мы объ­ек­тив­но­го мыш­ле­ния, реа­ли­зу­ю­ще­го­ся не столь­ко как субъ­ек­тив­но-пси­хи­че­ский акт, сколь­ко как про­дук­тив­ный про­цесс, сози­да­ю­щий нау­ку, тех­ни­ку и нрав­ствен­ность.

Отста­и­вая так поня­тую объ­ек­тив­ность логи­че­ских форм, Гегель, разу­ме­ет­ся, во мно­гом прав, и его кри­ти­ка субъ­ек­тив­но-иде­а­ли­сти­че­ско­го тол­ко­ва­ния логи­че­ско­го (Юма, Кан­та, Фих­те) акту­аль­на в борь­бе про­тив мно­гих нынеш­них их после­до­ва­те­лей, в част­но­сти нео­по­зи­ти­ви­стов. Нау­ка и тех­ни­ка («опред­ме­чен­ная сила зна­ния», как ее опре­де­ля­ет и Маркс) в каче­стве соци­аль­ных обра­зо­ва­ний суще­ству­ют и раз­ви­ва­ют­ся, конеч­но, вне созна­ния инди­ви­да. А ино­го созна­ния, кро­ме созна­ния инди­ви­да, по Геге­лю, нет, не было и быть не может. И логи­че­ские фор­мы раз­ви­тия нау­ки и тех­ни­ки дей­стви­тель­но про­ти­во­сто­ят созна­нию и воле инди­ви­да как вполне объ­ек­тив­ные, даже извне дик­ту­е­мые ему рам­ки его инди­ви­ду­аль­но осу­ществ­ля­е­мых дей­ствий. «Соглас­но этим опре­де­ле­ни­ям, — пишет Гегель, — мыс­ли могут быть назва­ны объ­ек­тив­ны­ми мыс­ля­ми, при­чем к таким объ­ек­тив­ным мыс­лям сле­ду­ет при­чис­лять так­же и фор­мы, кото­рые рас­смат­ри­ва­ют­ся в обыч­ной логи­ке и счи­та­ют­ся обык­но­вен­но лишь фор­ма­ми созна­тель­но­го мыш­ле­ния. Логи­ка сов­па­да­ет поэто­му с мета­фи­зи­кой, с нау­кой о вещах, пости­га­е­мых в мыс­лях…»[26]

В таком пони­ма­нии объ­ек­тив­но­сти форм мыш­ле­ния нет еще, конеч­но, ни гра­на спе­ци­фи­че­ски геге­лев­ско­го, т. е. объ­ек­тив­но­го, иде­а­лиз­ма. Невоз­мож­но упрек­нуть Геге­ля и в том, что сво­им тол­ко­ва­ни­ем он яко­бы недоз­во­ли­тель­но раз­дви­га­ет гра­ни­цы пред­ме­та логи­ки настоль­ко, что она начи­на­ет охва­ты­вать не толь­ко мыш­ле­ние, но и вещи. Как раз о вещах как тако­вых Гегель (и Кант тоже) вооб­ще не гово­рит; он име­ет в виду исклю­чи­тель­но вещи, пости­га­е­мые в мыс­лях. Имен­но в этом смыс­ле Гегель и утвер­жда­ет, что «в логи­ке мы пони­ма­ем мыс­ли так, что они не име­ют ника­ко­го дру­го­го содер­жа­ния, кро­ме содер­жа­ния, вхо­дя­ще­го в состав само­го мыш­ле­ния и порож­ден­но­го им»[27]. Ины­ми сло­ва­ми, логи­ка име­ет в виду не вещи, а те их опре­де­ле­ния, кото­рые поло­же­ны дея­тель­но­стью мыш­ле­ния, т. е. науч­ные опре­де­ле­ния.

Так что Гегель удер­жи­ва­ет­ся в рам­ках рас­смот­ре­ния чисто­го мыш­ле­ния гораз­до более стро­го и после­до­ва­тель­но, чем пред­ше­ству­ю­щая ему логи­ка. Послед­нюю он спра­вед­ли­во упре­ка­ет как раз за то, что та не уме­ла стро­го удер­жи­вать­ся в гра­ни­цах сво­е­го пред­ме­та и вво­ди­ла в него не пере­ва­рен­ный мыш­ле­ни­ем, не вос­про­из­ве­ден­ный дея­тель­но­стью мыш­ле­ния мате­ри­ал.

Тре­бо­ва­ние Геге­ля вклю­чить в состав логи­ки все кате­го­рии (пред­мет преж­ней мета­фи­зи­ки, онто­ло­гии) вовсе не озна­ча­ло выхо­да за гра­ни­цы мыш­ле­ния. Оно рав­но­знач­но тре­бо­ва­нию кри­ти­че­ски про­ана­ли­зи­ро­вать те дей­ствия мыш­ле­ния, кото­рые про­из­ве­ли на свет опре­де­ле­ния преж­ней мета­фи­зи­ки, выявить те фор­мы мыш­ле­ния, кото­рые и логи­ка, и мета­фи­зи­ка при­ме­ня­ли совер­шен­но некри­ти­че­ски, бес­со­зна­тель­но, не отда­вая себе ясно­го отче­та в их соста­ве. Для Геге­ля не было сомне­ния в том, что «не надо поль­зо­вать­ся фор­ма­ми мыш­ле­ния, не под­верг­нув их иссле­до­ва­нию», что «мы долж­ны сде­лать пред­ме­том позна­ния сами же фор­мы мыш­ле­ния»[28]. Но такое иссле­до­ва­ние уже есть мыш­ле­ние, дея­тель­ность, про­те­ка­ю­щая в тех же самых фор­мах, есть акт их при­ме­не­ния. И если логи­ку рас­смат­ри­вать как иссле­до­ва­ние (позна­ние) форм мыш­ле­ния, то в таком иссле­до­ва­нии, пишет Гегель, «долж­ны соеди­нить­ся друг с дру­гом дея­тель­ность форм мыш­ле­ния и их кри­ти­ка. Фор­мы мыш­ле­ния долж­ны быть рас­смот­ре­ны сами по себе, они пред­став­ля­ют собою пред­мет и дея­тель­ность само­го это­го пред­ме­та. Они сами под­вер­га­ют себя иссле­до­ва­нию, сами долж­ны опре­де­лять свои гра­ни­цы и вскры­вать свои недо­стат­ки. Тогда это будет та дея­тель­ность мыш­ле­ния, кото­рую даль­ше мы рас­смот­рим осо­бо как диа­лек­ти­ку…»[29].

Пред­ме­том логи­ки тут ока­зы­ва­ют­ся те дей­стви­тель­но все­об­щие фор­мы и зако­но­мер­но­сти, в рам­ках кото­рых осу­ществ­ля­ет­ся кол­лек­тив­ное созна­ние чело­ве­че­ства. Про­цесс его раз­ви­тия, эмпи­ри­че­ски реа­ли­зу­е­мый как исто­рия нау­ки и тех­ни­ки, и высту­па­ет как то «целое», инте­ре­сам кото­ро­го в кон­це кон­цов под­чи­ня­ют­ся все отдель­ные логи­че­ские дей­ствия инди­ви­да.

И посколь­ку инди­вид при­ни­ма­ет уча­стие в общем деле, в рабо­те все­об­ще­го мыш­ле­ния, он все вре­мя вынуж­ден будет совер­шать дей­ствия, дик­ту­е­мые «инте­ре­са­ми цело­го» и не укла­ды­ва­ю­щи­е­ся в схе­мы «общей» логи­ки. И в сво­их дей­стви­ях он, есте­ствен­но, не будет отда­вать себе отче­та в логи­че­ских поня­ти­ях, хотя эти дей­ствия будет совер­шать его же соб­ствен­ное мыш­ле­ние. Схе­мы (фор­мы и зако­ны) все­об­ще­го мыш­ле­ния будут реа­ли­зо­вать­ся через его пси­хи­ку бес­со­зна­тель­но. (Не вооб­ще «бес­со­зна­тель­но», а без их логи­че­ско­го созна­ния, без выра­же­ния в логи­че­ских поня­ти­ях и кате­го­ри­ях.)

В свя­зи с этим Гегель и вво­дит одно из сво­их важ­ней­ших раз­ли­чий меж­ду мыш­ле­ни­ем «самим по себе» («an sich»), кото­рое и состав­ля­ет пред­мет, объ­ект иссле­до­ва­ния в логи­ке, и мыш­ле­ни­ем «для себя» («für sich selbst»), т. е. мыш­ле­ни­ем, кото­рое уже осо­зна­ло схе­мы, прин­ци­пы, фор­мы и зако­ны сво­ей соб­ствен­ной рабо­ты и рабо­та­ет уже вполне созна­тель­но в согла­сии с ними, отда­вая себе пол­ный и ясный отчет в том, что и как оно дела­ет. Логи­ка и есть созна­ние, выра­же­ние через поня­тия и кате­го­рии тех зако­нов и форм, в согла­сии с кото­ры­ми про­те­ка­ет про­цесс мыш­ле­ния «само­го по себе» («an sich»). В логи­ке оно и ста­но­вит­ся для себя само­го пред­ме­том.

Сле­до­ва­тель­но, мыш­ле­ние в логи­ке долж­но стать «для себя само­го» тем же самым, чем оно рань­ше было лишь «в себе».

Поэто­му-то Гегель и фор­му­ли­ру­ет зада­чу — при­ве­сти логи­ку в согла­сие с ее дей­стви­тель­ным пред­ме­том, с дей­стви­тель­ным мыш­ле­ни­ем, с реаль­но все­об­щи­ми фор­ма­ми и зако­на­ми раз­ви­тия нау­ки, тех­ни­ки и нрав­ствен­но­сти.

Ины­ми сло­ва­ми, Гегель хочет сде­лать субъ­ек­тив­ное созна­ние мыш­ле­ния о себе самом тож­де­ствен­ным его пред­ме­ту — дей­стви­тель­ным все­об­щим и необ­хо­ди­мым (объ­ек­тив­ным) фор­мам и зако­нам все­об­ще­го (а не инди­ви­ду­аль­но­го) мыш­ле­ния. Это и зна­чит, что в логи­ке дол­жен быть про­ве­ден как выс­ший прин­цип — прин­цип тож­де­ства субъ­ек­тив­но­го и объ­ек­тив­но­го, т. е. что под­лин­ные фор­мы и зако­ны мыш­ле­ния долж­ны быть изоб­ра­же­ны в логи­ке точ­но, адек­ват­но и пра­виль­но. Ниче­го боль­ше­го прин­цип тож­де­ства субъ­ек­та и объ­ек­та не озна­ча­ет, ника­ко­го «гипо­ста­зи­ро­ва­ния» форм субъ­ек­тив­ной мыс­ли. Ибо и объ­ек­том, и субъ­ек­том в логи­ке явля­ет­ся одно и то же мыш­ле­ние, и речь идет о согла­сии, сов­па­де­нии, тож­де­стве это­го мыш­ле­ния (как созна­тель­но совер­ша­е­мой дея­тель­но­сти) само­му же себе как бес­со­зна­тель­но осу­ществ­ля­е­мой про­дук­тив­ной дея­тель­но­сти или как дея­тель­но­сти, про­те­кав­шей до сих пор с лож­ным созна­ни­ем сво­их соб­ствен­ных дей­ствий.

Отста­и­вая объ­ек­тив­ность логи­че­ских форм, Гегель, разу­ме­ет­ся, на голо­ву выше (и бли­же к мате­ри­а­лиз­му) всех тех, кто до сих пор упре­ка­ет его в «гипо­ста­зи­ро­ва­нии» логи­че­ских форм, что­бы отсто­ять свою жал­кую вер­сию тож­де­ства мыс­ли и пред­ме­та как чисто кон­вен­ци­о­наль­ный прин­цип, как прин­цип тож­де­ства зна­ка и обо­зна­ча­е­мо­го, поня­тия и того, что в нем мыс­лит­ся. Гегель на сто про­цен­тов прав в сво­ей кри­ти­ке субъ­ек­тив­но-иде­а­ли­сти­че­ской вер­сии логи­че­ско­го и его объ­ек­тив­но­сти (как лишь согла­сия всех мыс­ля­щих инди­ви­дов, как толь­ко тож­де­ства, читай: оди­на­ко­во­сти, тех схем, по кото­рым рабо­та­ет каж­дое порознь взя­тое Я). Его кри­ти­ка бьет не толь­ко Кан­та, Фих­те и Шел­лин­га, но и всех нынеш­них нео­по­зи­ти­ви­стов.

(Кста­ти гово­ря, и Маркс опре­де­ля­ет кате­го­рии поли­ти­че­ской эко­но­мии как «объ­ек­тив­ные фор­мы мыс­ли»: «Это — обще­ствен­но зна­чи­мые, сле­до­ва­тель­но объ­ек­тив­ные мыс­ли­тель­ные фор­мы…»[30])

Таким обра­зом, фра­за о том, что для логи­ки раз­ни­цы меж­ду субъ­ек­тив­ным и объ­ек­тив­ным не суще­ству­ет, в устах Геге­ля не озна­ча­ет ниче­го ино­го, кро­ме утвер­жде­ния, что логи­ка обя­за­на внут­ри себя, внут­ри сво­ей тео­рии рас­смот­реть и увя­зать в одну систе­му дей­стви­тель­но все логи­че­ские схе­мы дея­тель­но­сти мыс­ли, начи­ная от кате­го­рий и кон­чая фигу­ра­ми суж­де­ния и заклю­че­ния. В ее соста­ве долж­ны най­ти свое место как те схе­мы, кото­рые до Кан­та счи­та­лись опре­де­ле­ни­я­ми толь­ко вещей вне созна­ния, так и те, кото­рые обыч­но счи­та­ют­ся «спе­ци­фи­че­ски­ми» для созна­ния и не име­ют яко­бы ника­ко­го отно­ше­ния к вещам вне созна­ния.

Раз­ли­чие меж­ду кате­го­ри­аль­ны­ми схе­ма­ми, зада­ва­е­мы­ми в опре­де­ле­ни­ях кате­го­рий, и фор­маль­но-логи­че­ски­ми фигу­ра­ми Гегель, конеч­но, и не дума­ет отвер­гать. Но это раз­ли­чие он тре­бу­ет объ­яс­нить и рас­крыть внут­ри самой логи­ки, а не пред­по­ла­гать его зара­нее, некри­ти­че­ски заим­ствуя из ста­рой мета­фи­зи­ки и соот­вет­ствен­но логи­ки. Он тре­бу­ет вклю­чить и те и дру­гие в кри­ти­че­ски пере­осмыс­лен­ном виде в логи­ку. «Отно­ше­ние таких форм, как, напри­мер, поня­тие, суж­де­ние и умо­за­клю­че­ние, к дру­гим фор­мам, как, напри­мер, при­чин­но­сти и т. д., может обна­ру­жить­ся лишь в самой
логи­ке»[31].

Гегель, таким обра­зом, вклю­ча­ет в логи­ку вовсе не опре­де­ле­ния вещей, как они суще­ству­ют вне созна­ния или же в немуд­ря­щем (обы­ден­ном) созна­нии, а исклю­чи­тель­но те опре­де­ле­ния, кото­рые высту­па­ют перед созна­ни­ем в нау­ке, в тео­ре­ти­че­ском созна­нии, кото­рые «поло­же­ны» или сфор­му­ли­ро­ва­ны самим же мыш­ле­ни­ем. Посколь­ку же нау­ка есть реа­ли­зо­ван­ная сила (спо­соб­ность) мыш­ле­ния, опред­ме­чен­ный духов­но-тео­ре­ти­че­ский труд, постоль­ку в опре­де­ле­ни­ях вещей Гегель и видит преж­де все­го «объ­ек­ти­ви­ро­ван­ные» опре­де­ле­ния мыш­ле­ния.

Поэто­му тре­бо­ва­ние вклю­чить в логи­ку все кате­го­рии рав­но­знач­но тре­бо­ва­нию кри­ти­че­ски про­ана­ли­зи­ро­вать те дей­ствия мыш­ле­ния, кото­рые опред­ме­че­ны в поня­ти­ях ста­рой мета­фи­зи­ки, вскрыть логи­ку мыш­ле­ния, реа­ли­зо­ван­ную ранее в виде раз­лич­ных «миро­вых схе­ма­тик», а тем самым кри­ти­че­ски понять все те кате­го­рии, кото­рые преж­няя логи­ка пере­ни­ма­ла у онто­ло­ги­че­ских систем совер­шен­но некри­ти­че­ски.

Гегель выхо­дит, таким обра­зом, вовсе не за рам­ки пред­ме­та логи­ки, а толь­ко за рам­ки пред­став­ле­ний преж­них логи­ков об этих рам­ках. Оста­ва­ясь в гра­ни­цах иссле­до­ва­ния мыш­ле­ния, и толь­ко мыш­ле­ния, он тем не менее внут­ри этих гра­ниц видит боль­ше, чем все преж­ние логи­ки, вме­сте взя­тые, видит те логи­че­ские (все­об­щие) схе­мы раз­ви­ва­ю­ще­го­ся мыш­ле­ния, кото­рые преж­няя логи­ка вовсе не счи­та­ла все­об­щи­ми и пото­му не вво­ди­ла в состав тео­рии. Логи­ка тем самым ока­зы­ва­ет­ся наце­лен­ной на отыс­ка­ние и иссле­до­ва­ние объ­ек­тив­ных зако­нов, управ­ля­ю­щих субъ­ек­тив­ной дея­тель­но­стью инди­ви­дов, и тех форм, в кото­рых, хотят они того или не хотят, отда­ют они себе в том отчет или нет, они вынуж­де­ны, посколь­ку вооб­ще мыс­лят, выра­жать резуль­та­ты сво­их субъ­ек­тив­ных уси­лий.

Вот в чем Гегель видит под­лин­ную раз­ни­цу меж­ду дей­стви­тель­ны­ми зако­на­ми мыш­ле­ния и теми пра­ви­ла­ми, кото­рые преж­няя логи­ка воз­во­ди­ла в ранг зако­нов. Пра­ви­ла, в отли­чие от зако­нов, чело­век может нару­шать, что он и дела­ет на каж­дом шагу, дока­зы­вая тем самым, что это — ника­кие не зако­ны. Ибо закон нару­шить невоз­мож­но: он состав­ля­ет ту опре­де­лен­ность пред­ме­та, кото­рая не может отсут­ство­вать без того, что­бы пере­стал суще­ство­вать и сам пред­мет, в дан­ном слу­чае мыш­ле­ние.

И если чело­век мыс­лит, то его дей­ствия под­чи­не­ны зако­ну и не могут пере­шаг­нуть за его рам­ки, хотя пра­ви­ла он одно­вре­мен­но нару­ша­ет самым вопи­ю­щим обра­зом. «Нару­шить» же закон мож­но одним-един­ствен­ным обра­зом — пере­стать мыс­лить, т. е. вый­ти за гра­ни­цы того цар­ства, кото­рое управ­ля­ет­ся зако­на­ми мыш­ле­ния и где они дей­ству­ют так же неумо­ли­мо, как закон тяго­те­ния в мире про­стран­ствен­но-опре­де­лен­ных тел. Но для чело­ве­ка такой «выход» рав­но­зна­чен выхо­ду за пре­де­лы чело­ве­че­ско­го суще­ство­ва­ния вооб­ще.

Гегель и пока­зы­ва­ет, что дей­стви­тель­ное раз­ви­тие опре­де­ле­ний, т. е. реаль­ное дви­же­ние мыс­ли впе­ред даже в самых про­стых слу­ча­ях, не гово­ря уже о про­цес­се раз­ви­тия нау­ки, тех­ни­ки и нрав­ствен­но­сти, совер­ша­ет­ся имен­но через нару­ше­ние (через сня­тие) всех тех пра­вил, кото­рые уста­нов­ле­ны для мыш­ле­ния преж­ней логи­кой, через их диа­лек­ти­че­ское отри­ца­ние. Но посто­ян­ное отри­ца­ние пра­вил, уста­нов­лен­ных созна­тель­ным мыш­ле­ни­ем для само­го себя, усколь­за­ет от него само­го, не осо­зна­ет­ся и ока­зы­ва­ет­ся фак­том вне мыш­ле­ния, хотя в нем же самом и име­ет место. Мыш­ле­ние име­ет сей факт «в себе», но не «для себя».

Одна­ко как толь­ко этот факт осо­знан как все­об­щая и необ­хо­ди­мая — логи­че­ская — фор­ма мыш­ле­ния, он пре­вра­ща­ет­ся так­же в факт созна­ния, в факт созна­тель­но­го мыш­ле­ния, и послед­нее ста­но­вит­ся уже созна­тель­но-диа­лек­ти­че­ским. Рань­ше оно было тако­вым толь­ко «в себе», т. е. вопре­ки сво­е­му соб­ствен­но­му созна­нию о себе самом. Теперь же оно сде­ла­лось «для себя само­го» имен­но тем, чем оно ранее было лишь «в себе».

Сле­до­ва­тель­но, пред­ме­том логи­ки не могут быть лишь те фор­мы, кото­рые уже осо­зна­ны, уже заклю­ча­ют­ся в налич­ном созна­нии (в учеб­ни­ках логи­ки и мета­фи­зи­ки). Гото­вы­ми их ни брать, ни под­вер­гать клас­си­фи­ка­ции нель­зя. Их надо выявить в самом же ходе рас­суж­де­ния о них, в ходе само­го же мыш­ле­ния о мыш­ле­нии.

И когда Кант рас­смат­ри­ва­ет фор­мы мыш­ле­ния как неко­то­рый гото­вый, уже изоб­ра­жен­ный (осо­знан­ный, осмыс­лен­ный) пред­мет, то его логи­ка пред­став­ля­ет собою толь­ко некри­ти­че­скую клас­си­фи­ка­цию ходя­чих пред­став­ле­ний о мыш­ле­нии.

Если же логи­ка — нау­ка, то она долж­на пред­став­лять собой кри­ти­че­ски-систе­ма­ти­че­ское иссле­до­ва­ние, не беру­щее на веру ни одно­го опре­де­ле­ния, не про­ве­рен­но­го мыш­ле­ни­ем, т. е. не репро­ду­ци­ро­ван­но­го им вполне созна­тель­но. В таком иссле­до­ва­нии кри­ти­ка форм мыш­ле­ния, извест­ных созна­тель­но­му мыш­ле­нию, воз­мож­на и мыс­ли­ма толь­ко как само­кри­ти­ка. Схе­мы, пра­ви­ла, фор­мы, прин­ци­пы и зако­ны это­го мыш­ле­ния под­вер­га­ют­ся здесь кри­ти­ке не путем их срав­не­ния с каким-то вне их лежа­щим пред­ме­том, а исклю­чи­тель­но путем выяв­ле­ния той диа­лек­ти­ки, кото­рая в них же самих заклю­че­на и обна­ру­жи­ва­ет­ся тот­час же, как толь­ко мы вооб­ще начи­на­ем мыс­лить, отда­вая себе стро­гий и пол­ный отчет в том, что и как мы при этом дела­ем.

На таком пути и долж­но осу­ще­ствить­ся то самое тож­де­ство форм созна­тель­но­го мыш­ле­ния с фор­ма­ми бес­со­зна­тель­но совер­ша­е­мых дей­ствий интел­лек­та, кото­рым мыш­ле­ние необ­хо­ди­мо под­чи­ня­ет­ся в ходе исто­ри­че­ско­го про­цес­са сво­ей реа­ли­за­ции в виде нау­ки, тех­ни­ки, искус­ства и нрав­ствен­но­сти. Логи­ка и есть (вер­нее долж­на быть такой) не что иное, как пра­виль­ное осо­зна­ние тех форм и зако­нов, в рам­ках кото­рых про­те­ка­ет дей­стви­тель­ное мыш­ле­ние людей. Тож­де­ство мыш­ле­ния и мыс­ли­мо­го, как прин­цип логи­че­ско­го раз­ви­тия и постро­е­ния логи­ки, ниче­го ино­го не озна­ча­ет.

Речь идет лишь о том, что­бы схе­мы созна­тель­но­го мыш­ле­ния (т. е. про­цес­са, про­те­ка­ю­ще­го в созна­нии отдель­но­го чело­ве­ка) сов­па­да­ли бы со схе­ма­ми постро­е­ния той нау­ки, в дви­же­нии кото­рой он участ­ву­ет, т. е. с «логи­кой», дик­ту­е­мой ее содер­жа­ни­ем. Если схе­ма дей­ствий тео­ре­ти­ка сов­па­да­ет со схе­мой раз­ви­тия его соб­ствен­ной нау­ки, а ста­ло быть, сама нау­ка раз­ви­ва­ет­ся через дей­ствия дан­но­го тео­ре­ти­ка, Гегель и кон­ста­ти­ру­ет логич­ность его дей­ствий — тож­де­ство его мыш­ле­ния с тем без­лич­ным, все­об­щим про­цес­сом, кото­рый мы и назы­ва­ем раз­ви­ти­ем нау­ки. Дей­ствия тако­го тео­ре­ти­ка логи­ка при­зна­ет логич­ны­ми и в том слу­чае, если они даже фор­маль­но и не совсем без­упреч­ны с точ­ки зре­ния кано­нов ста­рой логи­ки.

Поэто­му-то все кате­го­рии (каче­ства, коли­че­ства, меры, при­чин­но­сти, веро­ят­но­сти, необ­хо­ди­мо­сти, обще­го, осо­бен­но­го и т. д. и т. п.) Гегель и начи­на­ет рас­смат­ри­вать совер­шен­но по-ново­му. Для него они вовсе не наи­бо­лее общие опре­де­ле­ния вещей, дан­ных в созер­ца­нии или в непо­сред­ствен­ном опы­те каж­до­му инди­ви­ду, не непо­сред­ствен­но свой­ствен­ные (т. е. при­рож­ден­ные) каж­до­му отдель­но­му созна­нию транс­цен­ден­таль­ные схе­мы син­те­за (а имен­но так их и трак­то­ва­ли Кант, Фих­те и Шел­линг). В отдель­ном, изо­ли­ро­ван­но взя­том созна­нии, внут­ри отдель­но­го Я эти фор­мы мыш­ле­ния обна­ру­жить невоз­мож­но. Там они содер­жат­ся в луч­шем слу­чае лишь «в себе», лишь в фор­ме «инстинк­то­об­раз­ных тен­ден­ций», никак до осо­зна­ния не дове­ден­ных. Обна­ру­жи­ва­ют­ся же и демон­стри­ру­ют свои опре­де­ле­ния кате­го­рии толь­ко через исто­ри­че­ски раз­ви­ва­ю­ще­е­ся науч­но-тех­ни­че­ское и нрав­ствен­ное «совер­шен­ство­ва­ние» рода чело­ве­че­ско­го, ибо толь­ко в нем, а не в опы­те изо­ли­ро­ван­но­го инди­ви­да мыш­ле­ние ста­но­вит­ся «для себя» тем, чем оно было «в себе».

В опы­те же инди­ви­да кате­го­рии про­яв­ля­ют себя (обна­ру­жи­ва­ют­ся в дей­ствии, в обра­бот­ке дан­ных вос­при­я­тия) не во всей пол­но­те и диа­лек­ти­че­ской слож­но­сти их соста­ва и свя­зи, а толь­ко в абстракт­ных — одно­сто­рон­них — аспек­тах. Поэто­му из ана­ли­за опы­та отдель­но­го инди­ви­да их извлечь на свет созна­ния и нель­зя. Они обна­ру­жи­ва­ют­ся толь­ко через слож­ней­ший про­цесс вза­и­мо­дей­ствия мас­сы еди­нич­ных созна­ний, вза­им­но обра­ба­ты­ва­ю­щих и кор­рек­ти­ру­ю­щих друг дру­га в дис­кус­си­ях, спо­рах, столк­но­ве­ни­ях, т. е. через откро­вен­но диа­лек­ти­че­ский про­цесс, кото­рый, как огром­ный сепа­ра­тор, в кон­це кон­цов отде­ля­ет чисто объ­ек­тив­ные схе­мы мыш­ле­ния от чисто субъ­ек­тив­ных (в смыс­ле инди­ви­ду­аль­но-про­из­воль­ных) схем дей­ствий и в ито­ге выкри­стал­ли­зо­вы­ва­ет логи­ку, систе­му опре­де­ле­ний чисто все­об­ще­го, без­лич­но­го и без­ли­ко­го мыш­ле­ния вооб­ще.

Поэто­му кате­го­рии и суть посте­пен­но про­ри­со­вы­ва­ю­щи­е­ся в сово­куп­ном науч­ном созна­нии чело­ве­че­ства уни­вер­саль­ные фор­мы воз­ник­но­ве­ния любо­го объ­ек­та в мыш­ле­нии. Они — все­об­щие опре­де­ле­ния объ­ек­та, как и каким он выгля­дит в гла­зах нау­ки, в эфи­ре «все­об­ще­го мыш­ле­ния». Опре­де­ле­ни­я­ми вещи Гегель согла­сен назы­вать толь­ко те, кото­рые выра­бо­та­ла нау­ка, дея­тель­ное мыш­ле­ние. А пото­му они суть не что иное, как реа­ли­зо­ван­ные в кон­крет­ном мате­ри­а­ле фор­мы мыш­ле­ния, опре­де­ле­ния мыс­ли, вопло­щен­ные в пред­ме­те — в науч­ном поня­тии о внеш­ней вещи. Поэто­му, и толь­ко поэто­му, Гегель и гово­рит о тож­де­стве мыс­ли и пред­ме­та и опре­де­ля­ет пред­мет как реа­ли­зо­ван­ное в чув­ствен­но-при­род­ном мате­ри­а­ле поня­тие.

Опре­де­ле­ния кате­го­рий, разу­ме­ет­ся, могут высту­пать и как опре­де­ле­ния вещей в созер­ца­нии (в опы­те) инди­ви­да. Но не вся­ко­го, а толь­ко тако­го, кото­рый в ходе сво­е­го обра­зо­ва­ния усво­ил исто­ри­че­ский опыт чело­ве­че­ства, «репро­ду­ци­ро­вал» в сво­ем инди­ви­ду­аль­ном созна­нии прой­ден­ный чело­ве­че­ским мыш­ле­ни­ем путь, конеч­но, лишь в глав­ных, реша­ю­щих его чер­тах и схе­мах. Фор­ма­ми орга­ни­за­ции тако­го опы­та (а его обри­со­вы­ва­ет «Фено­ме­но­ло­гия духа») и явля­ют­ся кате­го­рии.

Они, таким обра­зом, все­об­щие фор­мы рекон­струк­ции, репро­дук­ции в созна­нии инди­ви­да тех объ­ек­тов, кото­рые до него были созда­ны кол­лек­тив­ны­ми уси­ли­я­ми про­шлых поко­ле­ний мыс­ля­щих существ, силою их кол­лек­тив­но­го — без­лич­но­го — мыш­ле­ния. Повто­ряя инди­ви­ду­аль­но опыт чело­ве­че­ства, сотво­рив­ший мир духов­ной и мате­ри­аль­ной куль­ту­ры, окру­жа­ю­щей его с колы­бе­ли, этот инди­вид и повто­ря­ет то, что сде­лал до него и для него «все­об­щий дух», и, ста­ло быть, дей­ству­ет по тем же самым зако­нам и в тех же самых фор­мах, что и без­лич­ный «все­об­щий дух» чело­ве­че­ства. Зна­чит, кате­го­рии высту­па­ют одно­вре­мен­но как все­об­щие схе­мы науч­но­го обра­зо­ва­ния еди­нич­но­го созна­ния, вос­хо­дя­ще­го посте­пен­но от нуле­во­го уров­ня сво­ей обра­зо­ван­но­сти на верх­ние эта­жи достиг­ну­той на дан­ный момент духов­ной куль­ту­ры, как схе­мы инди­ви­ду­аль­но­го усво­е­ния (репро­дук­ции) все­го того мира обра­зов, кото­рый создан мыш­ле­ни­ем пред­ше­ству­ю­щих поко­ле­ний и про­ти­во­сто­ит инди­ви­ду в каче­стве вполне объ­ек­тив­но­го мира духов­ной и мате­ри­аль­ной куль­ту­ры, мира поня­тий нау­ки, тех­ни­ки и нрав­ствен­но­сти.

Этот мир есть опред­ме­чен­ное — реа­ли­зо­ван­ное в про­дук­те — мыш­ле­ние чело­ве­че­ства, есть отчуж­ден­ное мыш­ле­ние вооб­ще. А инди­ви­ду надо его рас­пред­ме­тить, при­сво­ить те спо­со­бы дея­тель­но­сти, кото­рые там реа­ли­зо­ва­ны, в чем и состо­ит обра­зо­ва­ние. В обра­зо­ван­ном созна­нии кате­го­рии дей­стви­тель­но высту­па­ют в виде актив­ных форм дея­тель­но­сти мыш­ле­ния, форм пере­ра­бот­ки мате­ри­а­ла чув­ствен­ных впе­чат­ле­ний в фор­му поня­тия. Когда инди­вид име­ет их в сво­ем опы­те, дела­ет их фор­ма­ми соб­ствен­ной дея­тель­но­сти, он и вла­де­ет ими, зна­ет и осо­зна­ет их как фор­мы мыш­ле­ния. В про­тив­ном слу­чае они оста­нут­ся лишь общи­ми фор­ма­ми вещей, дан­ных в созер­ца­нии и пред­став­ле­нии, про­ти­во­по­став­лен­ны­ми мыш­ле­нию в каче­стве вне и неза­ви­си­мо от него суще­ству­ю­щей дей­стви­тель­но­сти.

С этим и свя­зан тот наив­ный фети­шизм, кото­рый непо­сред­ствен­но при­ни­ма­ет налич­ные поня­тия и пред­став­ле­ния нау­ки о вещах, нор­мы мора­ли и пра­во­со­зна­ния, фор­мы госу­дар­ствен­но-поли­ти­че­ско­го устрой­ства и тому подоб­ные про­дук­ты мыш­ле­ния людей, опред­ме­тив­ших в них свою созна­тель­ную дея­тель­ность, за чисто объ­ек­тив­ные опре­де­ле­ния вещей самих по себе. Он при­ни­ма­ет их за тако­вые толь­ко пото­му, что не зна­ет, что они созда­ны не без уча­стия мыш­ле­ния, тем более не зна­ет, как они про­из­ве­де­ны мыш­ле­ни­ем. Он не может вос­про­из­ве­сти, повто­рить тот про­цесс мыш­ле­ния, кото­рый их про­из­вел на свет, и пото­му, есте­ствен­но, счи­та­ет их веч­ны­ми и неиз­мен­ны­ми опре­де­ле­ни­я­ми вещей самих по себе, выра­же­ни­ем их сущ­но­сти. И верит совер­шен­но некри­ти­че­ски, на сло­во, все­му, что ему гово­рят об этих вещах от име­ни нау­ки, госу­дар­ства, бога. Верит, что эти вещи не толь­ко выгля­дят так на сего­дняш­ний день в гла­зах мыс­ля­ще­го чело­ве­ка, но что они и на самом деле тако­вы.

В геге­лев­ское пони­ма­ние мыш­ле­ния (в состав пред­ме­та логи­ки как нау­ки), таким обра­зом, с необ­хо­ди­мо­стью вклю­ча­ет­ся так­же и про­цесс «опред­ме­чи­ва­ния мыш­ле­ния», т. е. его чув­ствен­но-пред­мет­ной, прак­ти­че­ской реа­ли­за­ции через дей­ствие, в чув­ствен­но-при­род­ном мате­ри­а­ле, в мире чув­ствен­но созер­ца­е­мых вещей. Прак­ти­ка — про­цесс чув­ствен­но-пред­мет­ной дея­тель­но­сти, изме­ня­ю­щей вещи в согла­сии с поня­ти­ем, с пла­на­ми, вызрев­ши­ми в лоне субъ­ек­тив­но­го мыш­ле­ния, — здесь начи­на­ет рас­смат­ри­вать­ся как столь же важ­ная сту­пень раз­ви­тия мыш­ле­ния и позна­ния, как и субъ­ек­тив­но-пси­хи­че­ский акт рас­суж­де­ния по пра­ви­лам, выра­жа­ю­щий­ся в виде речи.

Гегель тем самым пря­мо вво­дит прак­ти­ку в логи­ку, делая колос­саль­ный шаг впе­ред в пони­ма­нии мыш­ле­ния и нау­ки о нем.

Посколь­ку мыш­ле­ние внешне выра­жа­ет себя («sich entäußert», «sich entfremdet», т. е. «отчуж­да­ет себя», «дела­ет себя само­го чем-то внеш­ним себе само­му», — так мож­но пере­дать по-рус­ски эти емкие геге­лев­ские тер­ми­ны) не толь­ко в виде речи, но и в реаль­ных дей­стви­ях, в поступ­ках людей, постоль­ку о мыш­ле­нии гораз­до вер­нее мож­но судить «по пло­дам его», чем по тем пред­став­ле­ни­ям, кото­рые оно само о себе созда­ет. Поэто­му мыш­ле­ние, реа­ли­зу­ю­щее себя в реаль­ных дей­стви­ях людей, и ока­зы­ва­ет­ся под­лин­ным кри­те­ри­ем пра­виль­но­сти тех субъ­ек­тив­но-пси­хи­че­ских актов, кото­рые внешне выра­жа­ют себя толь­ко в сло­вах, в речах и кни­гах.

Примечания

[1] Гегель Г.В.Ф. Сочи­не­ния, т. I. Москва — Ленин­град, 1929, с. 41.

[2] Маркс К., Энгельс Ф. Сочи­не­ния, т. 20, с. 84.

[3] Там же, с. 634‑635.

[4] Гегель Г.В.Ф. Сочи­не­ния, т. V. Москва, 1937, с. 28.

[5] Там же, с. 30.

[6] Там же, т. I, с. 42.

[7] Там же, с. 111.

[8] Трен­де­лен­бург А. Логи­че­ские иссле­до­ва­ния, т. 1. Москва, 1868, с. 32.

[9] Ленин В.И. Пол­ное собра­ние сочи­не­ний, т. 29. с. 250.

[10] Das Kapital von Karl Marx. Hamburg. 1887. В. 1. S. 21.

[11] См.: Гегель Г.В.Ф. Рабо­ты раз­ных лет, т. 1. Москва, 1970, с. 292.

[12] Ленин В.И. Пол­ное собра­ние сочи­не­ний, т. 29, с. 86.

[13] Гегель Г.В.Ф. Сочи­не­ния, т. I, с. 53.

[14] Там же, с. 18.

[15] Там же, с. 19.

[16] Там же, с. 18.

[17] Там же, с. 19.

[18] Кант И. Логи­ка. Пет­ро­град, 1915, с. 83.

[19] Гегель Г.В.Ф. Сочи­не­ния, т. I, с. 28.

[20] Там же, с. 28 – 29.

[21] Там же, с. 131.

[22] Там же.

[23] Там же, с. 135.

[24] Там же, с. 139.

[25] Там же, с. 53.

[26] Там же, с. 52.

[27] Там же, с. 55.

[28] Там же, с. 85.

[29] Там же.

[30] Маркс К., Энгельс Ф. Сочи­не­ния, т. 23, с. 86.

[31] Гегель Г.В.Ф. Сочи­не­ния, т. I, с. 52.

Scroll to top