К ВОПРОСУ О ДИАЛЕКТИКО-МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКОЙ КРИТИКЕ ОБЪЕКТИВНОГО ИДЕАЛИЗМА

Эвальд Ильенков

Что­бы пре­одо­леть сла­бо­сти, тем более поро­ки, той или иной фило­соф­ской систе­мы, необ­хо­ди­мо их понять. По отно­ше­нию к Геге­лю тако­го рода «пони­ма­ние» и про­де­мон­стри­ро­вал Маркс. Тем самым и в вопро­сах логи­ки он пошел зна­чи­тель­но даль­ше как Геге­ля, так и его мате­ри­а­ли­сти­че­ско­го анти­по­да — Фей­ер­ба­ха.

Маркс, Энгельс и Ленин ясно пока­за­ли, как исто­ри­че­ские заслу­ги Геге­ля, так и исто­ри­че­ски обу­слов­лен­ную огра­ни­чен­ность его науч­ных заво­е­ва­ний, чет­ко про­чер­тив гра­ни­цы, через кото­рые геге­лев­ская диа­лек­ти­ка пере­шаг­нуть не смог­ла, те иллю­зии, власть кото­рых она одо­леть не была в состо­я­нии, несмот­ря на всю силу ума ее созда­те­ля. Вели­чие Геге­ля, как и его огра­ни­чен­ность, цели­ком опре­де­ля­ет­ся тем, что он исчер­пал воз­мож­ность раз­ра­бот­ки диа­лек­ти­ки на базе иде­а­лиз­ма, в рам­ках тех акси­ом, кото­рые иде­а­лизм навя­зы­ва­ет науч­но­му мыш­ле­нию. Гегель неза­ви­си­мо от сво­их наме­ре­ний пока­зал как на ладо­ни, что иде­а­лизм при­во­дит мыш­ле­ние в роко­вые тупи­ки и обре­ка­ет даже диа­лек­ти­че­ски про­све­щен­ную, даже до арти­сти­че­ско­го уров­ня вышко­лен­ную в отно­ше­нии диа­лек­ти­ки мысль на без­вы­ход­ное кру­го­вра­ще­ние внут­ри себя, на бес­ко­неч­ную про­це­ду­ру «само­вы­ра­же­ния», «само­со­зна­ния». Для Геге­ля (и имен­но пото­му, что он наи­бо­лее после­до­ва­тель­ный и нели­це­мер­ный иде­а­лист, рас­кры­ва­ю­щий тем самым тай­ну вся­ко­го дру­го­го, непо­сле­до­ва­тель­но­го и неза­вер­шен­но­го иде­а­лиз­ма) «бытие», т. е. вне и неза­ви­си­мо от мыш­ле­ния суще­ству­ю­щий мир при­ро­ды и исто­рии, неиз­беж­но пре­вра­ща­ет­ся лишь в повод для демон­стра­ции логи­че­ско­го искус­ства, в неис­чер­па­е­мый резер­ву­ар «при­ме­ров», под­твер­жда­ю­щих сно­ва и сно­ва все одни и те же школь­ные схе­мы и кате­го­рии логи­ки. Как ядо­ви­то заме­тил моло­дой Маркс, «дело логи­ки» заго­ра­жи­ва­ет от Геге­ля «логи­ку дела», и пото­му и прус­ский монарх, и вошь в голо­ве это­го монар­ха оди­на­ко­во хоро­шо могут слу­жить иде­а­ли­сту-диа­лек­ти­ку как «при­ме­ры», иллю­стри­ру­ю­щие кате­го­рию «в‑се­бе-и-для-себя сущей еди­нич­но­сти».

И кипя­щий чай­ник, и Вели­кая фран­цуз­ская рево­лю­ция тоже пре­вра­ща­ют­ся таким под­хо­дом лишь в «при­ме­ры», иллю­стри­ру­ю­щие соот­но­ше­ние кате­го­рий каче­ства и коли­че­ства. Но тем самым любая попав­шая на гла­за эмпи­ри­че­ская реаль­ность, какой бы сквер­ной и слу­чай­ной она сама по себе ни была, пре­вра­ща­ет­ся во «внеш­нее вопло­ще­ние абсо­лют­но­го разу­ма», в одну из необ­хо­ди­мых диа­лек­ти­че­ских сту­пе­ней его само­раз­ли­че­ния…

Глу­бо­кие поро­ки геге­лев­ской диа­лек­ти­ки пря­мо свя­за­ны с иде­а­лиз­мом, бла­го­да­ря кото­ро­му диа­лек­ти­ка лег­ко пре­вра­ща­ет­ся в спо­соб тон­кой, логи­че­ски изощ­рен­ной апо­ло­ге­ти­ки все­го суще­ству­ю­ще­го. Во все эти обсто­я­тель­ства над­ле­жит вгля­деть­ся попри­сталь­нее.

Гегель дей­стви­тель­но про­ти­во­по­став­ля­ет чело­ве­ку с его реаль­ным мыш­ле­ни­ем без­лич­ное и без­ли­кое — «абсо­лют­ное» — мыш­ле­ние как некую от века суще­ству­ю­щую силу, в согла­сии с кото­рой про­те­ка­ет акт «боже­ствен­но­го тво­ре­ния мира и чело­ве­ка». Логи­ка и пони­ма­ет­ся Геге­лем как «абсо­лют­ная фор­ма», по отно­ше­нию к кото­рой реаль­ный мир и реаль­ное чело­ве­че­ское мыш­ле­ние ока­зы­ва­ют­ся чем-то, по суще­ству, про­из­вод­ным, вто­рич­ным, сотво­рен­ным.

Здесь и обна­ру­жи­ва­ет­ся иде­а­лизм геге­лев­ско­го пони­ма­ния мыш­ле­ния, а имен­но спе­ци­фи­че­ски геге­лев­ский объ­ек­тив­ный иде­а­лизм, пре­вра­ща­ю­щий мыш­ле­ние в неко­то­ро­го ново­го бога, в неко­то­рую вне чело­ве­ка нахо­дя­щу­ю­ся и над чело­ве­ком гос­под­ству­ю­щую сверхъ­есте­ствен­ную силу. Одна­ко в этой спе­ци­фи­че­ски геге­лев­ской иллю­зии выра­зи­лись вовсе не про­сто некри­ти­че­ски пере­ня­тый Геге­лем у рели­гии взгляд, не про­стой ата­визм рели­ги­оз­но­го созна­ния, как пола­гал Фей­ер­бах, а гораз­до более глу­бо­кие и серьез­ные обсто­я­тель­ства.

Дело в том, что геге­лев­ская кон­цеп­ция мыш­ле­ния пред­став­ля­ет собою некри­ти­че­ское опи­са­ние того реаль­но­го поло­же­ния вещей, кото­рое скла­ды­ва­ет­ся на поч­ве узко­про­фес­си­о­наль­ной фор­мы раз­де­ле­ния обще­ствен­но­го тру­да, а имен­но на поч­ве отде­ле­ния умствен­но­го тру­да от физи­че­ско­го, от непо­сред­ствен­но-прак­ти­че­ской, чув­ствен­но-пред­мет­ной дея­тель­но­сти, на поч­ве пре­вра­ще­ния духов­но-тео­ре­ти­че­ско­го тру­да в осо­бую про­фес­сию — в нау­ку.

В усло­ви­ях сти­хий­но раз­ви­ва­ю­ще­го­ся раз­де­ле­ния обще­ствен­но­го тру­да с неиз­беж­но­стью воз­ни­ка­ет то свое­об­раз­ное пере­вер­ты­ва­ние реаль­ных отно­ше­ний меж­ду чело­ве­че­ски­ми инди­ви­да­ми и их соб­ствен­ны­ми кол­лек­тив­ны­ми сила­ми, кол­лек­тив­но раз­ви­ва­е­мы­ми спо­соб­но­стя­ми, т. е. все­об­щи­ми (обще­ствен­ны­ми) спо­со­ба­ми дея­тель­но­сти, кото­рое полу­чи­ло в фило­со­фии наиме­но­ва­ние отчуж­де­ния. Здесь, в соци­аль­ной дей­стви­тель­но­сти, а вовсе не толь­ко в фан­та­зи­ях рели­ги­оз­ных людей и фило­со­фов-иде­а­ли­стов все­об­щие (кол­лек­тив­но осу­ществ­ля­е­мые) спо­со­бы дея­тель­но­сти орга­ни­зу­ют­ся в виде осо­бых соци­аль­ных инсти­ту­тов, кон­сти­ту­и­ру­ют­ся в виде про­фес­сий, сво­е­го рода каст со сво­и­ми осо­бы­ми риту­а­ла­ми, язы­ком, тра­ди­ци­я­ми и про­чи­ми «имма­нент­ны­ми» струк­ту­ра­ми, име­ю­щи­ми вполне без­лич­ный и без­ли­кий харак­тер.

В ито­ге не отдель­ный чело­ве­че­ский инди­вид ока­зы­ва­ет­ся носи­те­лем, т. е. субъ­ек­том той или иной все­об­щей спо­соб­но­сти (дея­тель­ной силы), а, наобо­рот, эта отчуж­ден­ная и все более отчуж­да­ю­щая себя от него дея­тель­ная сила высту­па­ет как субъ­ект, извне дик­ту­ю­щий каж­до­му инди­ви­ду спо­со­бы и фор­мы его жиз­не­де­я­тель­но­сти. Инди­вид как тако­вой пре­вра­ща­ет­ся тут в раба, в «гово­ря­щее ору­дие» отчуж­ден­ных все­об­ще­че­ло­ве­че­ских сил и спо­соб­но­стей, спо­со­бов дея­тель­но­сти, пер­со­ни­фи­ци­ро­ван­ных в виде денег, капи­та­ла и, далее, в виде госу­дар­ства, пра­ва, рели­гии и т. д. и т. п.

Та же самая судь­ба пости­га­ет здесь и мыш­ле­ние. Оно тоже ста­но­вит­ся осо­бой про­фес­си­ей, пожиз­нен­ным уде­лом про­фес­си­о­на­лов уче­ных, про­фес­си­о­на­лов духов­но-тео­ре­ти­че­ско­го тру­да. Нау­ка и есть мыш­ле­ние, пре­вра­щен­ное в извест­ных усло­ви­ях в осо­бую про­фес­сию. При нали­чии все­об­ще­го отчуж­де­ния мыш­ле­ние толь­ко в сфе­ре нау­ки (т. е. внут­ри касты уче­ных) и дости­га­ет высо­ты и уров­ня раз­ви­тия, необ­хо­ди­мых для обще­ства в целом, и в таком виде дей­стви­тель­но про­ти­во­сто­ит боль­шин­ству чело­ве­че­ских инди­ви­дов. И не толь­ко про­ти­во­сто­ит, но и дик­ту­ет им, что и как они долж­ны с точ­ки зре­ния нау­ки делать, что и как им над­ле­жит думать и т. д. и т. п. Уче­ный, про­фес­си­о­нал тео­ре­тик веща­ет им ведь не от сво­е­го лич­но­го име­ни, а от име­ни Нау­ки, от име­ни Поня­тия, от име­ни вполне все­об­щей, кол­лек­тив­но-без­лич­ной силы, высту­пая перед осталь­ны­ми людь­ми как ее дове­рен­ный и пол­но­моч­ный пред­ста­ви­тель.

На такой поч­ве и воз­ни­ка­ют все те спе­ци­фи­че­ские иллю­зии про­фес­си­о­на­лов духов­но-тео­ре­ти­че­ско­го тру­да, кото­рые свое наи­бо­лее осо­знан­ное выра­же­ние обре­та­ют имен­но в фило­со­фии объ­ек­тив­но­го иде­а­лиз­ма — это­го само­со­зна­ния отчуж­ден­но­го мыш­ле­ния.

Даль­ней­шее уже не пред­став­ля­ет осо­бых труд­но­стей для пони­ма­ния. Лег­ко заме­тить, что в сво­ей логи­ке Гегель в схо­ла­сти­че­ски замас­ки­ро­ван­ной фор­ме совер­шен­но точ­но выра­зил фун­да­мен­таль­ную осо­бен­ность чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти: спо­соб­ность чело­ве­ка (как суще­ства мыс­ля­ще­го) смот­реть на само­го себя как бы «со сто­ро­ны», как на нечто «дру­гое», как на осо­бый пред­мет (объ­ект), или, ины­ми сло­ва­ми, пре­вра­щать схе­мы сво­ей соб­ствен­ной дея­тель­но­сти в объ­ект ее же самой. (Это та самая осо­бен­ность чело­ве­ка, кото­рую моло­дой Маркс — и имен­но в ходе кри­ти­ки Геге­ля — обо­зна­чил сле­ду­ю­щим обра­зом: «Живот­ное непо­сред­ствен­но тож­де­ствен­но со сво­ей жиз­не­де­я­тель­но­стью. Оно не отли­ча­ет себя от сво­ей жиз­не­де­я­тель­но­сти. Оно есть эта жиз­не­де­я­тель­ность. Чело­век же дела­ет самоё свою жиз­не­де­я­тель­ность пред­ме­том сво­ей воли и сво­е­го созна­ния. Его жиз­не­де­я­тель­ность — созна­тель­ная. Это не есть такая опре­де­лен­ность, с кото­рой он непо­сред­ствен­но сли­ва­ет­ся воеди­но»[1].)

Посколь­ку Гегель рас­смат­ри­ва­ет назван­ную осо­бен­ность чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти исклю­чи­тель­но гла­за­ми логи­ка, постоль­ку он и фик­си­ру­ет ее лишь в той мере, в какой она уже пре­вра­ти­лась в схе­му мыш­ле­ния, в логи­че­скую схе­му, в пра­ви­ло, в согла­сии с кото­рым чело­век более или менее созна­тель­но стро­ит свои част­ные дей­ствия (будь то в мате­ри­а­ле язы­ка или в любом дру­гом мате­ри­а­ле). Вещи и поло­же­ние вещей (дел), нахо­дя­щих­ся вне созна­ния и воли инди­ви­да («Dinge und Sache»), и фик­си­ру­ют­ся им поэто­му исклю­чи­тель­но как момен­ты, мета­мор­фо­зы мыш­ле­ния (субъ­ек­тив­ной дея­тель­но­сти), реа­ли­зо­ван­но­го и реа­ли­зу­е­мо­го в есте­ствен­но-при­род­ном мате­ри­а­ле, вклю­чая сюда и орга­ни­че­ское тело само­го чело­ве­ка. Осо­бен­ность чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти, опи­сан­ная выше сло­ва­ми Марк­са, и выгля­дит в геге­лев­ском изоб­ра­же­нии как осу­ществ­ля­е­мая чело­ве­ком схе­ма мыш­ле­ния, как логи­че­ская фигу­ра.

Реаль­ная кар­ти­на чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти полу­ча­ет здесь пере­вер­ну­тое, с ног на голо­ву постав­лен­ное изоб­ра­же­ние. В дей­стви­тель­но­сти чело­век мыс­лит пото­му, что тако­ва его реаль­ная жиз­не­де­я­тель­ность. Гегель же гово­рит наобо­рот: реаль­ная чело­ве­че­ская жиз­не­де­я­тель­ность тако­ва пото­му, что чело­век мыс­лит в согла­сии с опре­де­лен­ной схе­мой. Есте­ствен­но, что все опре­де­ле­ния чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти, а через нее и поло­же­ния вещей вне голо­вы чело­ве­ка фик­си­ру­ют­ся здесь лишь постоль­ку, посколь­ку они «поло­же­ны мыш­ле­ни­ем», высту­па­ют как резуль­тат мыш­ле­ния.

Есте­ствен­но, ибо логи­ка, спе­ци­аль­но иссле­ду­ю­ще­го мыш­ле­ние, инте­ре­су­ет уже не вещь (или поло­же­ние вещей) как тако­вая, как до, вне и неза­ви­си­мо от чело­ве­ка с его дея­тель­но­стью суще­ству­ю­щая реаль­ность (послед­нюю рас­смат­ри­ва­ет вовсе не он, логик, а физик или био­лог, эко­но­мист или аст­ро­ном), а вещь, как и какой она выгля­дит в гла­зах нау­ки, т. е. в резуль­та­те дея­тель­но­сти мыс­ля­ще­го суще­ства, субъ­ек­та, в каче­стве про­дук­та мыш­ле­ния, пони­ма­е­мо­го как дея­тель­ность, спе­ци­фи­че­ским про­дук­том кото­рой и явля­ет­ся поня­тие.

Так что Гегель «вино­вен» в том, что он оста­ет­ся «чистым» логи­ком и там, где точ­ка зре­ния логи­ки уже недо­ста­точ­на. Эта свое­об­раз­ная про­фес­си­о­наль­ная сле­по­та логи­ка обна­ру­жи­ва­ет себя преж­де все­го в том, что прак­ти­ка, т. е. реаль­ная чув­ствен­но-пред­мет­ная дея­тель­ность чело­ве­ка, рас­смат­ри­ва­ет­ся им толь­ко как кри­те­рий исти­ны, толь­ко как про­ве­роч­ная инстан­ция для мыш­ле­ния, для свер­шив­шей­ся до нее и неза­ви­си­мо от нее духов­но-тео­ре­ти­че­ской рабо­ты, а еще точ­нее — для ее резуль­та­тов.

Прак­ти­ка поэто­му и пони­ма­ет­ся здесь абстракт­но, осве­ща­ет­ся лишь с той сто­ро­ны, лишь в тех харак­те­ри­сти­ках, кото­ры­ми она и в самом деле обя­за­на мыш­ле­нию, так как пред­став­ля­ет собой акт реа­ли­за­ции неко­то­ро­го замыс­ла, пла­на, идеи, поня­тия, той или иной зара­нее раз­ра­бо­тан­ной цели, и совер­шен­но не ана­ли­зи­ру­ет­ся как тако­вая в ее соб­ствен­ной, ни от како­го мыш­ле­ния не зави­ся­щей детер­ми­на­ции. Соот­вет­ствен­но и все резуль­та­ты прак­ти­че­ской дея­тель­но­сти людей — вещи, создан­ные тру­дом чело­ве­ка, и исто­ри­че­ские собы­тия с их послед­стви­я­ми — так­же при­ни­ма­ют­ся в рас­чет лишь постоль­ку, посколь­ку в них опред­ме­че­ны те или иные мыс­ли. В пони­ма­нии исто­ри­че­ско­го про­цес­са в целом такая точ­ка зре­ния пред­став­ля­ет собою, само собой понят­но, чистей­ший («абсо­лют­ный») иде­а­лизм. Одна­ко по отно­ше­нию к логи­ке, к нау­ке о мыш­ле­нии, она не толь­ко оправ­дан­на, но явля­ет­ся един­ствен­но резон­ной.

В самом деле, мож­но ли упре­кать логи­ка за то, что он стро­жай­шим обра­зом абстра­ги­ру­ет­ся от все­го того, что не име­ет отно­ше­ния к пред­ме­ту его спе­ци­аль­но­го иссле­до­ва­ния, и любой факт при­ни­ма­ет во вни­ма­ние лишь постоль­ку, посколь­ку тот может быть понят как след­ствие, как фор­ма обна­ру­же­ния его пред­ме­та, пред­ме­та его нау­ки — мыш­ле­ния? Упре­кать логи­ка-про­фес­си­о­на­ла в том, что «дело логи­ки» зани­ма­ет его боль­ше, чем «логи­ка дела» (т. е. логи­ка любой дру­гой кон­крет­ной обла­сти чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти), столь же неле­по, сколь неле­по корить хими­ка за излиш­нее вни­ма­ние к «делу химии»… Совсем дру­гой смысл кро­ет­ся в извест­ных сло­вах Марк­са, ска­зан­ных по адре­су Геге­ля.

Беда узко­го про­фес­си­о­на­ла заклю­ча­ет­ся вовсе не в стро­гом огра­ни­че­нии мыш­ле­ния рам­ка­ми пред­ме­та дан­ной нау­ки, а в его неспо­соб­но­сти ясно видеть свя­зан­ные с этой огра­ни­чен­но­стью взгля­да на вещи гра­ни­цы ком­пе­тен­ции соб­ствен­ной нау­ки.

То же самое отно­сит­ся и к Геге­лю, типич­но­му про­фес­си­о­на­лу логи­ку. В каче­стве логи­ка он прав, когда рас­смат­ри­ва­ет и выска­зы­ва­ние, и дело исклю­чи­тель­но с точ­ки зре­ния обна­ру­жи­ва­ю­щих­ся в них абстракт­ных схем мыш­ле­ния, когда логи­ка любо­го дела инте­ре­су­ет его лишь постоль­ку, посколь­ку в нем обна­ру­жи­ва­ет себя дея­тель­ность мыш­ле­ния вооб­ще. Мисти­цизм геге­лев­ской логи­ки и одно­вре­мен­но та ее ковар­ная осо­бен­ность, кото­рую Маркс назвал «некри­ти­че­ским пози­ти­виз­мом», начи­на­ют­ся там, где спе­ци­аль­ная точ­ка зре­ния логи­ка ex professo (по про­фес­сии) при­ни­ма­ет­ся и выда­ет­ся за ту един­ствен­но науч­ную точ­ку зре­ния, с высо­ты кото­рой толь­ко яко­бы и рас­кры­ва­ет­ся «послед­няя», самая глу­бо­кая, самая сокро­вен­ная и самая важ­ная исти­на, доступ­ная вооб­ще чело­ве­ку и чело­ве­че­ству…

Как логик Гегель вполне прав, рас­смат­ри­вая любое явле­ние в раз­ви­тии чело­ве­че­ской куль­ту­ры как акт обна­ру­же­ния силы мыш­ле­ния. Но сто­ит доба­вить к это­му (в логи­ке допу­сти­мо­му и есте­ствен­но­му) взгля­ду немно­гое, а имен­но, что в спе­ци­аль­но-логи­че­ских абстрак­ци­ях как раз и выра­же­на суть самих по себе явле­ний, из коих абстрак­ции извле­че­ны, как исти­на сра­зу же пре­вра­ща­ет­ся в ложь. В такую же ложь, в какую тот­час же пре­вра­ти­лись бы совер­шен­но точ­ные резуль­та­ты хими­че­ско­го иссле­до­ва­ния соста­ва кра­сок, кото­ры­ми напи­са­на «Сикс­тин­ская мадон­на», как толь­ко в этих резуль­та­тах химик усмот­рел бы един­ствен­но науч­ное пони­ма­ние уни­каль­но­го «син­те­за», создан­но­го кистью Рафа­э­ля.

То же и тут. Абстрак­ции, совер­шен­но точ­но выра­жа­ю­щие (опи­сы­ва­ю­щие) фор­мы и схе­мы про­те­ка­ния мыш­ле­ния во всех фор­мах его кон­крет­но­го осу­ществ­ле­ния, непо­сред­ствен­но и пря­мо выда­ют­ся за схе­мы про­цес­са, сози­да­ю­ще­го все мно­го­об­ра­зие чело­ве­че­ской куль­ту­ры, в соста­ве кото­рой они и были обна­ру­же­ны. Вся мисти­ка геге­лев­ской кон­цеп­ции мыш­ле­ния сосре­до­то­чи­ва­ет­ся в резуль­та­те в одном-един­ствен­ном пунк­те. Рас­смат­ри­вая все мно­го­об­ра­зие форм чело­ве­че­ской куль­ту­ры как резуль­тат обна­ру­же­ния дей­ству­ю­щей в чело­ве­ке спо­соб­но­сти мыс­лить, он утра­чи­ва­ет вся­кую воз­мож­ность понять, а отку­да же вооб­ще взя­лась в чело­ве­ке эта уни­каль­ная спо­соб­ность с ее схе­ма­ми и пра­ви­ла­ми? Воз­во­дя мыш­ле­ние в ранг боже­ствен­ной силы и энер­гии, изнут­ри побуж­да­ю­щей чело­ве­ка к исто­ри­че­ско­му твор­че­ству, Гегель про­сто-напро­сто выда­ет отсут­ствие отве­та на этот резон­ный вопрос за един­ствен­но воз­мож­ный на него ответ.

Для Геге­ля чув­ствен­но-пред­мет­ная дея­тель­ность мил­ли­о­нов людей, созда­ю­щих сво­им тру­дом то тело куль­ту­ры, само­со­зна­ни­ем кото­ро­го явля­ет­ся науч­ное мыш­ле­ние, оста­ет­ся вне поля зре­ния, кажет­ся «предыс­то­ри­ей» мыш­ле­ния. Поэто­му внеш­ний мир выгля­дит как «сырье» для про­из­вод­ства поня­тия, как внеш­ний мате­ри­ал, кото­рый дóлж­но обра­бо­тать посред­ством налич­ных поня­тий, что­бы они были кон­кре­ти­зи­ро­ва­ны.

Мыш­ле­ние, таким обра­зом, пре­вра­ща­ет­ся в един­ствен­но актив­ную и тво­ря­щую «силу», а внеш­ний мир — в поле ее при­ме­не­ния. Есте­ствен­но, что если чув­ствен­но-пред­мет­ная дея­тель­ность (прак­ти­ка) обще­ствен­но­го чело­ве­ка изоб­ра­же­на как след­ствие, как внеш­нее вопло­ще­ние идей, пла­нов и поня­тий, раз­ра­бо­тан­ных мыш­ле­ни­ем (т. е. лица­ми, заня­ты­ми умствен­ным тру­дом), то ответ на вопрос, а отку­да же берет­ся мыш­ле­ние в голо­ве тео­ре­ти­ков, как оно воз­ни­ка­ет, ста­но­вит­ся прин­ци­пи­аль­но нераз­ре­ши­мым.

Оно есть, отве­ча­ет Гегель, и спра­ши­вать о его воз­ник­но­ве­нии из чего-то дру­го­го — зна­чит зада­вать­ся празд­ным вопро­сом. Оно есть, оно дей­ству­ет в чело­ве­ке и посте­пен­но при­хо­дит к осо­зна­нию сво­их соб­ствен­ных дей­ствий, их схем и зако­нов. Логи­ка и есть само­со­зна­ние это­го ниот­ку­да и нико­гда не воз­ни­кав­ше­го «твор­че­ско­го нача­ла», этой «бес­ко­неч­ной твор­че­ской мощи», этой «абсо­лют­ной фор­мы». В чело­ве­ке сия «твор­че­ская сила» лишь обна­ру­жи­ва­ет, опред­ме­чи­ва­ет, отчуж­да­ет себя, что­бы затем — в логи­ке — познать самое себя как тако­вую, как все­об­щую твор­че­скую силу.

Вот и весь сек­рет геге­лев­ско­го объ­ек­тив­но­го иде­а­лиз­ма. Объ­ек­тив­ный иде­а­лизм в логи­ке, сле­до­ва­тель­но, озна­ча­ет отсут­ствие како­го бы то ни было отве­та на вопрос, отку­да воз­ни­ка­ет мыш­ле­ние? В виде логи­ки, опре­де­ля­е­мой как систе­ма веч­ных и абсо­лют­ных схем вся­кой твор­че­ской дея­тель­но­сти, Гегель и обо­жеств­ля­ет реаль­ное чело­ве­че­ское мыш­ле­ние, его логи­че­ские фор­мы и зако­но­мер­но­сти.

В этом — одно­вре­мен­но и сила, и сла­бость его кон­цеп­ции мыш­ле­ния и логи­ки. Сила — в том, что обо­жеств­ля­ет он (т. е. фик­си­ру­ет как от века и навек дан­ные, как абсо­лют­ные) все же вполне реаль­ные, вскры­тые им в ходе изу­че­ния чело­ве­че­ской духов­ной и мате­ри­аль­ной куль­ту­ры, логи­че­ские фор­мы и зако­ны чело­ве­че­ско­го мыш­ле­ния. Сла­бость — в том, что логи­че­ские фор­мы и зако­ны чело­ве­че­ско­го мыш­ле­ния он все-таки обо­жеств­ля­ет, т. е. объ­яв­ля­ет абсо­лют­ны­ми, даже не раз­ре­шая ста­вить вопро­са об их воз­ник­но­ве­нии.

Дело в том, что иде­а­лизм, т. е. пред­став­ле­ние о мыш­ле­нии как о все­об­щей спо­соб­но­сти, кото­рая лишь «про­буж­да­ет­ся» в чело­ве­ке к само­со­зна­нию, а не воз­ни­ка­ет в точ­ном и стро­гом смыс­ле на поч­ве опре­де­лен­ных, вне и неза­ви­си­мо от него скла­ды­ва­ю­щих­ся усло­вий, при­во­дит к ряду абсо­лют­но нераз­ре­ши­мых про­блем и внут­ри самой логи­ки.

Делая колос­саль­ной важ­но­сти шаг впе­ред в пони­ма­нии логи­че­ских форм мыш­ле­ния, Гегель оста­нав­ли­ва­ет­ся на пол­пу­ти и даже воз­вра­ща­ет­ся назад, как толь­ко перед ним вста­ет вопрос о вза­и­мо­от­но­ше­нии чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мых форм вопло­ще­ния дея­тель­но­сти духа (мыш­ле­ния), в кото­рых дух ста­но­вит­ся для само­го себя пред­ме­том рас­смот­ре­ния. Так, Гегель отка­зы­ва­ет­ся при­знать сло­во (речь, язык) един­ствен­ной фор­мой «налич­но­го бытия духа», внеш­не­го обна­ру­же­ния твор­че­ской силы мыш­ле­ния. И тем не менее про­дол­жа­ет счи­тать его пре­иму­ще­ствен­ной, наи­бо­лее адек­ват­ной фор­мой, в виде кото­рой мыш­ле­ние про­ти­во­по­ла­га­ет себя само­му себе.

«В нача­ле было Сло­во» — в при­ме­не­нии к чело­ве­че­ско­му мыш­ле­нию (мыс­ля­ще­му духу чело­ве­ка) Гегель сохра­ня­ет биб­лей­ское поло­же­ние нетро­ну­тым, при­ни­мая его как нечто само­оче­вид­ное и делая его осно­во­по­ло­же­ни­ем (акси­о­мой) всей даль­ней­шей кон­струк­ции, точ­нее, рекон­струк­ции раз­ви­тия мыс­ля­ще­го духа к само­со­зна­нию.

Мыс­ля­щий дух чело­ве­ка про­буж­да­ет­ся впер­вые (т. е. про­ти­во­по­ла­га­ет себя все­му осталь­но­му) имен­но в сло­ве, через сло­во, как спо­соб­ность «наиме­но­вы­ва­ния», а пото­му и оформ­ля­ет­ся преж­де все­го как «цар­ство имен», назва­ний. Сло­во и высту­па­ет как пер­вая — и по суще­ству и по вре­ме­ни — «пред­мет­ная дей­стви­тель­ность мыс­ли», как исход­ная и непо­сред­ствен­ная фор­ма «бытия духа для себя само­го».

Нагляд­но это выгля­дит так: один «конеч­ный дух» (мыш­ле­ние инди­ви­да) в сло­ве и через сло­во дела­ет себя пред­ме­том для дру­го­го тако­го же «конеч­но­го духа». Воз­ник­нув из «духа» как опре­де­лен­ным обра­зом арти­ку­ли­ро­ван­ный звук, сло­во, будучи услы­шан­ным, опять пре­вра­ща­ет­ся в «дух», в состо­я­ние мыс­ля­ще­го духа дру­го­го чело­ве­ка. Коле­ба­ния воз­душ­ной сре­ды (слы­ши­мое сло­во) и ока­зы­ва­ют­ся лишь чистым посред­ни­ком меж­ду дву­мя состо­я­ни­я­ми духа, спо­со­бом отно­ше­ния духа к духу, или, выра­жа­ясь геге­лев­ским язы­ком, духа к само­му себе.

Сло­во (речь) высту­па­ет здесь как пер­вое ору­дие внеш­не­го вопло­ще­ния мыш­ле­ния, кото­рое мыс­ля­щий дух созда­ет «из себя», что­бы для само­го себя (в обра­зе дру­го­го мыс­ля­ще­го духа) стать пред­ме­том. Реаль­ное же ору­дие тру­да — камен­ный топор или зуби­ло, скре­бок или соха — начи­на­ет выгля­деть как вто­рое и вто­рич­ное — про­из­вод­ное — ору­дие того же само­го про­цес­са опред­ме­чи­ва­ния, как чув­ствен­но-пред­мет­ная мета­мор­фо­за мыш­ле­ния.

Таким обра­зом, в сло­ве Гегель видит ту фор­му налич­но­го бытия мыс­ля­ще­го духа, в кото­рой тот выяв­ля­ет свою твор­че­ски сози­да­ю­щую силу (спо­соб­ность) рань­ше все­го, до и неза­ви­си­мо от реаль­но­го фор­ми­ро­ва­ния при­ро­ды тру­дом. Послед­ний лишь реа­ли­зу­ет то, что мыс­ля­щий дух открыл в самом себе в ходе про­го­ва­ри­ва­ния, в ходе диа­ло­га себя с самим собой. Но при таком осве­ще­нии диа­лог ока­зы­ва­ет­ся лишь моно­ло­гом мыс­ля­ще­го духа, лишь спо­со­бом его «мани­фе­ста­ции».

В «Фено­ме­но­ло­гии духа» вся исто­рия и начи­на­ет­ся поэто­му с ана­ли­за про­ти­во­ре­чия, воз­ни­ка­ю­ще­го меж­ду мыш­ле­ни­ем, посколь­ку послед­нее выра­зи­ло себя в сло­вах «здесь» и «теперь», и всем осталь­ным, еще не выра­жен­ным в сло­вах его же содер­жа­ни­ем. «Нау­ка логи­ки» тоже пред­по­ла­га­ет эту схе­му, содер­жит в сво­ем нача­ле ту же самую, толь­ко неяв­но выра­жен­ную пред­по­сыл­ку. Пред­по­ла­га­ет­ся и тут мыш­ле­ние, осо­знав­шее и осо­зна­ю­щее себя преж­де все­го в сло­ве и через сло­во. Не слу­чай­но и завер­ше­ние всей «фено­ме­но­ло­ги­че­ской» и «логи­че­ской» исто­рии мыс­ля­ще­го духа состо­ит в воз­вра­ще­нии к исход­но­му пунк­ту: сво­е­го абсо­лют­но точ­но­го и неза­мут­нен­но­го изоб­ра­же­ния мыс­ля­щий дух дости­га­ет, есте­ствен­но, в печат­ном сло­ве — в трак­та­те по логи­ке, в «Нау­ке логи­ки»…

Пото­му Гегель и утвер­жда­ет в логи­ке: «Фор­мы мыс­ли выяв­ля­ют­ся и отла­га­ют­ся преж­де все­го в чело­ве­че­ском язы­ке. В наше вре­мя мы долж­ны неустан­но напо­ми­нать, что чело­век отли­ча­ет­ся от живот­но­го имен­но тем, что он мыс­лит. Во все, что для него (чело­ве­ка) ста­но­вит­ся чем-то внут­рен­ним, вооб­ще пред­став­ле­ни­ем, во все, что он дела­ет сво­им, про­ник язык, а все то, что чело­век пре­вра­ща­ет в язык и выра­жа­ет в язы­ке, содер­жит в себе, в скры­том ли, спу­тан­ном или более раз­ра­бо­тан­ном виде, неко­то­рую кате­го­рию»[2].

Здесь — самый глу­бо­кий корень геге­лев­ско­го иде­а­лиз­ма. Этим ходом мыш­ле­ние как дея­тель­ность, осу­ществ­ля­ю­ща­я­ся в голо­ве имен­но в виде внут­рен­ней речи, и пре­вра­ща­ет­ся в исход­ную точ­ку для пони­ма­ния всех фено­ме­нов куль­ту­ры, как духов­ной, так и мате­ри­аль­ной, в том чис­ле всех исто­ри­че­ских собы­тий, соци­аль­но-эко­но­ми­че­ских и поли­ти­че­ских струк­тур и пр., и пр. Тогда весь мир про­дук­тов чело­ве­че­ско­го тру­да, вся исто­рия и начи­на­ет тол­ко­вать­ся как про­цесс, выте­ка­ю­щий «из голо­вы», «из силы мыш­ле­ния». Вся гран­ди­оз­ная кон­цеп­ция исто­рии отчуж­де­ния (опред­ме­чи­ва­ния) твор­че­ской энер­гии мыш­ле­ния и обрат­но­го при­сво­е­ния ею пло­дов сво­е­го тру­да (рас­пред­ме­чи­ва­ния), начи­на­ю­ща­я­ся со сло­ва и в сло­ве же замы­ка­ю­щая свои цик­лы, как раз и есть та исто­рия, схе­ма кото­рой изоб­ра­же­на в «Нау­ке логи­ки».

Раз­гад­ка геге­лев­ской кон­цеп­ции не так уж слож­на. Осно­ва­ни­ем всей слож­ной схе­мы слу­жит ста­рин­ное пред­став­ле­ние, соглас­но кото­ро­му чело­век сна­ча­ла дума­ет, а затем уже реаль­но дей­ству­ет. Отсю­да и схе­ма: сло­во — дело — вещь (создан­ная делом) — сно­ва сло­во (на этот раз сло­вес­но фик­си­ро­ван­ный отчет о соде­ян­ном). А далее — новый цикл по той же самой схе­ме, но на новой осно­ве, бла­го­да­ря чему все дви­же­ние име­ет фор­му не кру­га, а спи­ра­ли, «кру­га кру­гов», каж­дый из кото­рых, одна­ко, и начи­на­ет­ся, и закан­чи­ва­ет­ся в одной и той же точ­ке — в сло­ве.

«Раци­о­наль­ное зер­но» и одно­вре­мен­но мисти­фи­ци­ру­ю­щий момент опи­сан­ной схе­мы лег­че все­го рас­смот­реть сквозь ана­ло­гию (хотя это и боль­ше, чем про­сто ана­ло­гия) с теми мета­мор­фо­за­ми, кото­рые полит­эко­но­мия выяви­ла в ана­ли­зе товар­но-денеж­но­го обра­ще­ния. Подоб­но тому, как накоп­лен­ный труд, зафик­си­ро­ван­ный в маши­нах, в сред­ствах и про­дук­тах тру­да, высту­па­ет здесь в обра­зе капи­та­ла, в обра­зе «само­воз­рас­та­ю­щей сто­и­мо­сти», созна­тель­ным «душе­при­каз­чи­ком» кото­рой высту­па­ет отдель­ный капи­та­лист, так и науч­ное зна­ние, т. е. накоп­лен­ный духов­ный труд обще­ства, высту­па­ет в обра­зе Нау­ки — такой же без­лич­ной и без­ли­кой ано­ним­ной силы. Отдель­ный же тео­ре­тик-про­фес­си­о­нал функ­ци­о­ни­ру­ет как пред­ста­ви­тель «само­раз­ви­ва­ю­щей­ся силы зна­ния». Его соци­аль­ная функ­ция сво­дит­ся к тому, что­бы быть еди­нич­ным вопло­ще­ни­ем все­об­ще­го духов­но­го богат­ства, накоп­лен­но­го за сто­ле­тия и тыся­че­ле­тия духов­но­го тру­да. Он высту­па­ет как оду­шев­лен­ное ору­дие про­цес­са, совер­ша­ю­ще­го­ся неза­ви­си­мо от его еди­нич­но­го созна­ния и его еди­нич­ной воли, — про­цес­са при­ра­ще­ния зна­ния. Мыс­лит тут не он как тако­вой — «мыс­лит» Зна­ние, все­лив­ше­е­ся в его инди­ви­ду­аль­ную голо­ву в про­цес­се обра­зо­ва­ния. Не он вла­де­ет поня­ти­ем, а, ско­рее, Поня­тие вла­де­ет им, дик­туя ему, куда он дол­жен обра­щать свое иссле­до­ва­тель­ское вни­ма­ние, свою лич­ную энер­гию, дик­туя ему и спо­со­бы, и фор­мы его соб­ствен­ной дея­тель­но­сти в каче­стве тео­ре­ти­ка.

Нали­цо то же самое пере­вер­ты­ва­ние, что и в сфе­ре мате­ри­аль­но­го про­из­вод­ства, осно­ван­но­го на мено­вой сто­и­мо­сти, та же самая реаль­ная мисти­фи­ка­ция отно­ше­ний меж­ду все­об­щим и еди­нич­ным, при кото­рой не абстракт­но-все­об­щее явля­ет­ся сто­ро­ной, свой­ством чув­ствен­но-кон­крет­но­го (в дан­ном слу­чае живо­го чело­ве­ка), а, как раз наобо­рот, чув­ствен­но-кон­крет­ный, еди­нич­ный чело­век ока­зы­ва­ет­ся лишь абстракт­но-одно­сто­рон­ним «вопло­ще­ни­ем» все­об­ще­го (в дан­ном слу­чае Зна­ния, Поня­тия, Нау­ки). Здесь име­ет место не про­сто ана­ло­гия с тем, что про­ис­хо­дит в мире отно­ше­ний, осно­ван­ных на сто­и­мо­сти, а тот же самый соци­аль­ный про­цесс, толь­ко в сфе­ре духов­но­го, а не мате­ри­аль­но­го про­из­вод­ства. «Это извра­ще­ние, в силу кото­ро­го чув­ствен­но-кон­крет­ное полу­ча­ет зна­че­ние все­го лишь фор­мы про­яв­ле­ния абстракт­но-все­об­ще­го, вме­сто того что­бы абстракт­но-все­об­ще­му быть свой­ством кон­крет­но­го, харак­те­ри­зу­ет выра­же­ние сто­и­мо­сти. Оно вме­сте с тем дела­ет пони­ма­ние его затруд­ни­тель­ным. Когда я гово­рю: и рим­ское пра­во, и гер­ман­ское пра­во есть пра­во, то это совер­шен­но понят­но. Если же я ска­жу: пра­во [das Recht], этот абстракт, осу­ществ­ля­ет себя в рим­ском пра­ве и в гер­ман­ском пра­ве, в этих кон­крет­ных пра­вах, то связь [меж­ду абстракт­ным и кон­крет­ным] ста­но­вит­ся мисти­че­ской»[3].

Так что геге­лев­ский иде­а­лизм — мень­ше все­го плод рели­ги­оз­ной фан­та­зии, рели­ги­оз­но ори­ен­ти­ро­ван­но­го вооб­ра­же­ния. Он все­го-навсе­го совер­шен­но некри­ти­че­ское опи­са­ние того реаль­но­го поло­же­ния вещей, на поч­ве кото­ро­го реаль­но дей­ству­ет (мыс­лит) про­фес­си­о­нал тео­ре­тик, узкий спе­ци­а­лист духов­но­го тру­да. Фор­мы геге­лев­ской фило­со­фии и есть те прак­ти­че­ски неиз­беж­ные (и даже прак­ти­че­ски полез­ные) иллю­зии, кото­рые он неиз­беж­но созда­ет в сво­ем соб­ствен­ном тру­де, иллю­зии, кото­рые пита­ют­ся объ­ек­тив­ным поло­же­ни­ем это­го тру­да в обще­стве, отра­жая это поло­же­ние. Имен­но зна­ние, достав­ше­е­ся ему в ходе обра­зо­ва­ния сра­зу же в фор­ме поня­тий, т. е. в фор­ме сло­вес­но-зна­ко­во­го выра­же­ния, явля­ет­ся для него и нача­лом (исход­ным пунк­том) его спе­ци­фи­че­ской дея­тель­но­сти, и кон­цом, спе­ци­фи­че­ской ее целью, под­лин­ной «энте­ле­хи­ей».

Но исполь­зо­ван­ная нами ана­ло­гия поз­во­ля­ет понять и еще одно обсто­я­тель­ство: сам меха­низм опи­сан­но­го выше «пере­во­ра­чи­ва­ния». Схе­ма товар­но-денеж­но­го обра­ще­ния выра­жа­ет­ся, как извест­но, в фор­му­ле Т — Д — Т. Товар (Т) высту­па­ет тут и как нача­ло, и как конец цик­ла, а день­ги (Д) — как посре­ду­ю­щее зве­но его, как «мета­мор­фо­за това­ра». Но в опре­де­лен­ной точ­ке бес­ко­неч­но замы­ка­ю­ще­го­ся на себе цик­ли­че­ско­го дви­же­ния Т — Д — Т — Д — Т — Д.., и т. д. день­ги пере­ста­ют быть про­сто «посред­ни­ком» — сред­ством обра­ще­ния товар­ных масс и обна­ру­жи­ва­ют вдруг зага­доч­ную спо­соб­ность к «само­воз­рас­та­нию». Схе­ма­ти­че­ски, в фор­му­ле, этот фено­мен точ­ней­шим обра­зом выра­жа­ет­ся так: Д — Т — Д*. Това­ру же, под­лин­но­му исход­но­му пунк­ту все­го про­цес­са в целом, доста­ет­ся преж­няя роль денег, роль посред­ни­ка и сред­ства мимо­лет­ной мета­мор­фо­зы денег, в кото­рую они вопло­ща­ют­ся, что­бы совер­шить акт «само­воз­рас­та­ния». День­ги, обрет­шие столь таин­ствен­ное свой­ство, и есть капи­тал, и в обра­зе послед­не­го сто­и­мость полу­ча­ет «маги­че­скую спо­соб­ность тво­рить сто­и­мость в силу того, что сама она есть сто­и­мость»; «она вне­зап­но высту­па­ет как само­раз­ви­ва­ю­ща­я­ся, как само­дви­жу­ща­я­ся суб­стан­ция, для кото­рой това­ры и день­ги суть толь­ко фор­мы»[4]. В фор­му­ле Д — Т — Д* сто­и­мость пред­ста­ет как «авто­ма­ти­че­ски дей­ству­ю­щий субъ­ект», как «суб­стан­ция-субъ­ект» все­го посто­ян­но воз­вра­ща­ю­ще­го­ся в свою исход­ную точ­ку цик­ли­че­ско­го дви­же­ния; «сто­и­мость ста­но­вит­ся здесь субъ­ек­том неко­то­ро­го про­цес­са, в кото­ром она, посто­ян­но меняя денеж­ную фор­му на товар­ную и обрат­но, сама изме­ня­ет свою вели­чи­ну, оттал­ки­ва­ет себя как при­ба­воч­ную сто­и­мость от себя самой как пер­во­на­чаль­ной сто­и­мо­сти, само­воз­рас­та­ет»[5], и это про­ис­хо­дит «на самом деле».

В «Нау­ке логи­ки» Гегель зафик­си­ро­вал абсо­лют­но ту же ситу­а­цию, толь­ко не в отно­ше­нии сто­и­мо­сти, а в отно­ше­нии зна­ния (поня­тия, исти­ны). Фак­ти­че­ски он име­ет дело с про­цес­сом накоп­ле­ния зна­ния, ибо поня­тие и есть накоп­лен­ное зна­ние, так ска­зать, «посто­ян­ный капи­тал» мыш­ле­ния, кото­рый в нау­ке все­гда высту­па­ет в фор­ме сло­ва. А отсю­да и пред­став­ле­ние о зна­нии, совер­шен­но ана­ло­гич­ное пред­став­ле­нию о сто­и­мо­сти, как о «само­воз­рас­та­ю­щей суб­стан­ции», как о «суб­стан­ции-субъ­ек­те».

Так что мы име­ем дело вовсе не с горя­чеч­ным бре­дом и выдум­кой иде­а­ли­ста. Это про­сто такое же некри­ти­че­ское опи­са­ние реаль­но­го про­цес­са про­из­вод­ства и накоп­ле­ния зна­ния, каким явля­ет­ся и поли­ти­ко-эко­но­ми­че­ская тео­рия, брав­шая за исход­ный пункт сво­е­го объ­яс­не­ния точ­но зафик­си­ро­ван­ный, но тео­ре­ти­че­ски не поня­тый ею факт. Тот факт, что день­ги, высту­пая как фор­ма дви­же­ния капи­та­ла, как исход­ный пункт и цель все­го цик­ли­че­ски воз­вра­ща­ю­ще­го­ся к «само­му себе» про­цес­са, обна­ру­жи­ва­ют мисти­че­ски-зага­доч­ную спо­соб­ность само­воз­рас­та­ния, само­раз­ви­тия. Факт, остав­лен­ный без объ­яс­не­ния, и ста­но­вит­ся мисти­че­ски-зага­доч­ным. Ему при­пи­сы­ва­ет­ся свой­ство, кото­рое на самом-то деле при­над­ле­жит совсем дру­го­му про­цес­су, кото­рый выра­жа­ет­ся («отра­жа­ет себя») в его фор­ме.

Маркс, рас­кры­вая в «Капи­та­ле» тай­ну «само­воз­рас­та­ния сто­и­мо­сти» — тай­ну про­из­вод­ства и накоп­ле­ния при­ба­воч­ной сто­и­мо­сти не по слу­чай­ной при­хо­ти, а наме­рен­но и созна­тель­но, исполь­зу­ет всю при­ве­ден­ную выше тер­ми­но­ло­гию геге­лев­ской логи­ки, геге­лев­ской кон­цеп­ции мыш­ле­ния. Дело в том, что иде­а­ли­сти­че­ская иллю­зия, созда­ва­е­мая Геге­лем-логи­ком, име­ет ту же самую при­ро­ду, что и прак­ти­че­ски необ­хо­ди­мые («прак­ти­че­ски истин­ные») иллю­зии, в сфе­ре кото­рых вра­ща­ет­ся созна­ние чело­ве­ка, насиль­но втя­ну­то­го в непо­нят­ный для него, неза­ви­си­мо от его созна­ния и воли совер­ша­ю­щий­ся про­цесс про­из­вод­ства и накоп­ле­ния при­ба­воч­ной сто­и­мо­сти. Логи­че­ская и соци­аль­но-исто­ри­че­ская схе­ма воз­ник­но­ве­ния этих иллю­зий объ­ек­тив­но и субъ­ек­тив­но одна и та же.

Для капи­та­ли­ста опре­де­лен­ная сум­ма денег (опре­де­лен­ная сто­и­мость, непре­мен­но выра­жен­ная в денеж­ной фор­ме) явля­ет­ся исход­ным пунк­том всей его даль­ней­шей дея­тель­но­сти в каче­стве капи­та­ли­ста, а пото­му и фор­маль­ной целью его спе­ци­фи­че­ской дея­тель­но­сти. Отку­да и как воз­ни­ка­ет пер­во­на­чаль­но эта денеж­ная сум­ма вме­сте с ее маги­че­ски­ми свой­ства­ми, его спе­ци­аль­но инте­ре­со­вать не может.

То же самое про­ис­хо­дит и с про­фес­си­о­на­лом тео­ре­ти­ком, с чело­ве­ком, пред­став­ля­ю­щим собою «пер­со­ни­фи­ци­ро­ван­ное» зна­ние, нау­ку, поня­тие. Для него зна­ние, накоп­лен­ное чело­ве­че­ством и при­том зафик­си­ро­ван­ное в сло­вес­но-зна­ко­вой фор­ме, высту­па­ет одно­вре­мен­но и как исход­ный пункт, и как цель его спе­ци­аль­ной рабо­ты. Его лич­ное уча­стие в про­цес­се про­из­вод­ства и накоп­ле­ния зна­ния и заклю­ча­ет­ся в том, что­бы при­плю­со­вать к исход­но­му поня­тию (к полу­чен­но­му им в ходе обра­зо­ва­ния зна­нию) новые опре­де­ле­ния. Прак­ти­ка же — вне и неза­ви­си­мо от него совер­ша­ю­щий­ся про­цесс сози­да­ния вещей и сами вещи — его инте­ре­су­ет глав­ным обра­зом как про­цесс ове­ществ­ле­ния и про­вер­ки тео­ре­ти­че­ских выкла­док, как про­цесс вопло­ще­ния поня­тия, как фаза логи­че­ско­го про­цес­са. На прак­ти­ку тео­ре­тик неиз­беж­но смот­рит так, как смот­рит дра­ма­тург на спек­такль, постав­лен­ный по его пье­се: его инте­ре­су­ет, есте­ствен­но, вопрос, насколь­ко точ­но и пол­но вопло­щен его замы­сел, его идея, и какие уточ­не­ния он дол­жен вне­сти в свой текст, что­бы на сцене этот замы­сел полу­чил еще более адек­ват­ное вопло­ще­ние…

Есте­ствен­но, что с такой точ­ки зре­ния поня­тие и начи­на­ет казать­ся «само­раз­ви­ва­ю­щей­ся суб­стан­ци­ей», «авто­ма­ти­че­ски дей­ству­ю­щим субъ­ек­том», «субъ­ек­том-суб­стан­ци­ей всех сво­их изме­не­ний», всех сво­их «мета­мор­фоз».

Отсю­да, из реаль­ной фор­мы жиз­не­де­я­тель­но­сти про­фес­си­о­на­ла тео­ре­ти­ка, и рас­тут все те прак­ти­че­ски необ­хо­ди­мые иллю­зии насчет мыш­ле­ния и поня­тия, систе­ма­ти­че­ское выра­же­ние кото­рых пред­став­ля­ет собой геге­лев­ская «Нау­ка логи­ки». Геге­лев­ская логи­ка обри­со­вы­ва­ет ту систе­му объ­ек­тив­ных форм мыс­ли, в рам­ках кото­рых вра­ща­ет­ся про­цесс рас­ши­рен­но­го вос­про­из­вод­ства поня­тия, кото­рый в его раз­ви­тых фор­мах нико­гда не начи­на­ет­ся «с само­го нача­ла», а совер­ша­ет­ся как совер­шен­ство­ва­ние уже налич­ных поня­тий, как пре­об­ра­зо­ва­ние уже накоп­лен­но­го тео­ре­ти­че­ско­го зна­ния, как его «при­ра­ще­ние». Поня­тие здесь все­гда уже пред­по­ла­га­ет­ся в виде неко­е­го плац­дар­ма новых заво­е­ва­ний, посколь­ку речь идет о рас­ши­ре­нии сфе­ры познан­но­го, а исход­ные поня­тия тут игра­ют актив­ней­шую роль.

Если фик­си­ро­вать отдель­ные фор­мы про­яв­ле­ния, кото­рые рас­ши­ря­ю­ще­е­ся, воз­рас­та­ю­щее зна­ние попе­ре­мен­но при­ни­ма­ет в сво­ем жиз­нен­ном кру­го­обо­ро­те, то полу­ча­ют­ся такие опре­де­ле­ния: нау­ка (накоп­лен­ное зна­ние) есть сло­ва («язык нау­ки»); нау­ка есть вещи, создан­ные на осно­ве зна­ния, — опред­ме­чен­ная сила зна­ния. Зна­ние ста­но­вит­ся здесь субъ­ек­том неко­то­ро­го про­цес­са, в кото­ром оно, посто­ян­но меняя сло­вес­ную фор­му на пред­мет­но-веще­ствен­ную, изме­ня­ет свою вели­чи­ну, свои мас­шта­бы, оттал­ки­ва­ет себя как при­бав­лен­ное зна­ние от себя само­го как исход­но­го зна­ния, «само­раз­ви­ва­ет­ся». Ибо дви­же­ние, в кото­ром оно при­со­еди­ня­ет к себе новое зна­ние, есть его соб­ствен­ное дви­же­ние, сле­до­ва­тель­но, его воз­рас­та­ние есть само­воз­рас­та­ние, само­углуб­ле­ние, само­раз­ви­тие. Оно полу­чи­ло маги­че­скую спо­соб­ность тво­рить зна­ние в силу того, что само оно есть зна­ние…

Поэто­му тут совер­шен­но так же, как в слу­чае про­из­вод­ства и накоп­ле­ния при­ба­воч­ной сто­и­мо­сти, логи­че­ские фор­мы (реаль­ные фор­мы про­из­вод­ства зна­ния) начи­на­ют выгля­деть как фор­мы «само­раз­ви­тия» зна­ния. Тем самым они и мисти­фи­ци­ру­ют­ся. И состо­ит эта мисти­фи­ка­ция «все­го-навсе­го» в том, что схе­ма, совер­шен­но точ­но выра­жа­ю­щая момен­ты дея­тель­но­сти про­фес­си­о­на­ла тео­ре­ти­ка, при­ни­ма­ет­ся и выда­ет­ся за схе­му раз­ви­тия зна­ния вооб­ще.

Абсо­лют­но та же мисти­фи­ка­ция, что и в полит­эко­но­мии, ана­ли­зи­руя кото­рую, Маркс под­чер­ки­вал, что его иссле­до­ва­ние начи­на­ет­ся не с ана­ли­за сто­и­мо­сти, а с ана­ли­за това­ра.

С логи­че­ской точ­ки зре­ния это прин­ци­пи­аль­но важ­но, ибо имен­но ана­лиз това­ра раз­об­ла­ча­ет тай­ну рож­де­ния, воз­ник­но­ве­ния сто­и­мо­сти, а затем и тай­ну ее про­яв­ле­ния в день­гах, в денеж­ной фор­ме. В про­тив­ном слу­чае тай­на рож­де­ния сто­и­мо­сти прин­ци­пи­аль­но нераз­ре­ши­ма.

Совер­шен­но то же самое про­ис­хо­дит с поня­ти­ем мыш­ле­ния в геге­лев­ской схе­ме. Гегель фик­си­ру­ет те момен­ты, кото­рые дей­стви­тель­но про­бе­га­ет про­цесс мыш­ле­ния в его раз­ви­той фор­ме, в фор­ме нау­ки, как осо­бой (обосо­бив­шей­ся) сфе­ры раз­де­ле­ния обще­ствен­но­го тру­да, и фор­му­ла, кото­рая совер­шен­но точ­но отра­жа­ет тут поверх­ность про­цес­са, выгля­дит так: сло­во — дело — сло­во (С — Д — С), где под «сло­вом» пони­ма­ет­ся сло­вес­но зафик­си­ро­ван­ное зна­ние, зна­ние в его все­об­щей фор­ме, в фор­ме «язы­ка нау­ки», в виде фор­мул, схем, сим­во­лов вся­ко­го рода моде­лей, чер­те­жей и т. д. и т. п.

Дей­стви­тель­но кри­ти­че­ское пре­одо­ле­ние геге­лев­ской логи­ки, береж­но сохра­нив­шее все ее поло­жи­тель­ные резуль­та­ты и очи­стив­шее их от мисти­ки пре­кло­не­ния перед «чистым мыш­ле­ни­ем», перед «боже­ствен­ным поня­ти­ем», ока­за­лось под силу лишь Марк­су и Энгель­су. Ни одна дру­гая фило­соф­ская систе­ма после Геге­ля спра­вить­ся с нею «ору­жи­ем кри­ти­ки» так и не смог­ла, так как ни одна из них не заня­ла пози­ции рево­лю­ци­он­но-кри­ти­че­ско­го отно­ше­ния к тем объ­ек­тив­ным усло­ви­ям, кото­рые пита­ют иллю­зии иде­а­лиз­ма, т. е. к ситу­а­ции отчуж­де­ния реаль­ных дея­тель­ных спо­соб­но­стей чело­ве­ка от боль­шин­ства инди­ви­дов, ситу­а­ции, внут­ри кото­рой все все­об­щие (обще­ствен­ные) силы, т. е. дея­тель­ные спо­соб­но­сти обще­ствен­но­го чело­ве­ка, высту­па­ют как силы, неза­ви­си­мые от боль­шин­ства инди­ви­дов, как силы, гос­под­ству­ю­щие над ними, как внеш­няя необ­хо­ди­мость, как силы, моно­по­ли­зи­ро­ван­ные более или менее узки­ми груп­па­ми, сло­я­ми и клас­са­ми обще­ства.

Един­ствен­ный путь к дей­стви­тель­но­му кри­ти­че­ско­му пре­одо­ле­нию геге­лев­ской кон­цеп­ции мыш­ле­ния лежал толь­ко через рево­лю­ци­он­но-кри­ти­че­ское отно­ше­ние к миру отчуж­де­ния, т. е. к миру товар­но-капи­та­ли­сти­че­ских отно­ше­ний. Толь­ко на этом пути объ­ек­тив­но-иде­а­ли­сти­че­ские иллю­зии геге­лев­ской кон­цеп­ции мог­ли быть дей­стви­тель­но объ­яс­не­ны, а не про­сто обру­га­ны «мисти­че­ским вздо­ром», «ата­виз­мом тео­ло­гии» и про­чи­ми обид­ны­ми, но ров­но ниче­го не объ­яс­ня­ю­щи­ми эпи­те­та­ми.

Примечания

[1] Маркс К., Энгельс Ф. Из ран­них про­из­ве­де­ний, с. 565.

[2] Гегель Г.В.Ф. Сочи­не­ния, т. V, с. 6 – 7.

[3] Маркс К. Фор­ма сто­и­мо­сти /​Вопросы фило­со­фии, 9, 1967, с. 44.

[4] Маркс К., Энгельс Ф. Сочи­не­ния, т. 23, с. 165.

[5] Там же.

Scroll to top