К ВОПРОСУ О РОЛИ ПРАКТИКИ В ПОЗНАНИИ

Эвальд Ильенков

Уже в 1844 – 1845 годах Маркс и Энгельс вскры­ли и пре­одо­ле­ли основ­ной порок ста­ро­го мате­ри­а­лиз­ма, бла­го­да­ря кото­ро­му этот послед­ний ока­зы­вал­ся бес­по­мощ­ным и битым со сто­ро­ны иде­а­ли­сти­че­ской кри­ти­ки, — его созер­ца­тель­ность.

Эта «созер­ца­тель­ность» заклю­ча­лась в пол­ном непони­мании той огром­ной, опре­де­ля­ю­щей роли, кото­рую игра­ла и игра­ет по отно­ше­нию к раз­ви­тию чело­ве­че­ско­го созна­ния мате­ри­аль­но-прак­ти­че­ская дея­тель­ность обществен­ного чело­ве­ка, направ­лен­ная на изме­не­ние, приспособле­ние пред­ме­тов при­ро­ды к потреб­но­стям чело­ве­че­ско­го обще­ства.

Тот факт, что созна­ние, мыш­ле­ние чело­ве­ка име­ет об­щественную при­ро­ду, что оно появи­лось и раз­ви­лось как момент и про­дукт обще­ствен­ной тру­до­вой дея­тель­но­сти, этот факт в гно­сео­ло­гии вооб­ще ста­рым мате­ри­а­лиз­мом не учи­ты­вал­ся.

Ста­рый мате­ри­а­лизм вооб­ще, когда речь захо­ди­ла об отно­ше­нии позна­ю­ще­го созна­ния к пред­ме­там внеш­не­го мира, видел, с одной сто­ро­ны, толь­ко созна­ние, а с дру­гой сто­ро­ны — толь­ко пред­мет. Созна­ние, вполне есте­ствен­но, истол­ко­вы­ва­лось в каче­стве выс­ше­го про­дук­та при­ро­ды, и толь­ко. Этот, абстракт­но вер­ный, но крайне недо­ста­точ­ный взгляд, и при­во­дил ста­рый мате­ри­а­лизм к тому же само­му нату­ра­лиз­му, кото­рый гос­под­ство­вал и в сфе­ре социоло­гии. То есть усмат­ри­ва­лась толь­ко при­род­ная, естествен­ная осно­ва чело­ве­че­ско­го созна­ния, и игно­ри­ро­ва­лась его обще­ствен­ная, исто­ри­че­ская осно­ва — труд.

Тогда имен­но обще­ствен­ный труд с само­го нача­ла был той бли­жай­шей осно­вой, на кото­рой чело­ве­че­ское со­знание раз­ви­лось как чело­ве­че­ское, т. е. при­об­ре­ло все те спе­ци­фи­че­ские чер­ты, кото­рые его отли­ча­ют от созна­ния.

Спе­ци­фи­ка чело­ве­че­ско­го созна­ния оста­ва­лась поэто­му для мате­ри­а­лиз­ма необъ­яс­ни­мым фак­том, кото­рый толь­ко кон­ста­ти­ро­вал­ся, но не пони­мал­ся. «Пони­ма­ние» же его сво­ди­лось к ука­за­нию его пер­во­на­чаль­ной, при­род­ной осно­вы; есте­ствен­но поэто­му, полу­чал­ся тот лож­ный взгляд, что все то чем созна­ние чело­ве­ка обя­за­но раз­ви­тию обще­ствен­ной тру­до­вой дея­тель­но­сти, при­пи­сы­ва­лось пря­мо при­ро­де, т. е. физио­ло­ги­че­ско­му суб­стра­ту созна­ния — моз­гу и орга­нам чувств с одной сто­ро­ны, и внеш­ней при­ро­де — с дру­гой.

Впер­вые лишь марк­сизм усмот­рел все зна­че­ние того фак­та что сама есте­ствен­ная осно­ва созна­ния есть про­дукт тру­да. То есть труд создал и раз­вил и мозг чело­ве­ка, и ор­ганы его чувств, а так­же создал все те пред­ме­ты, кото­рые слу­жат непо­сред­ствен­ным пред­ме­том, объ­ек­том осмысле­ния, объ­ек­том пони­ма­ния для каж­до­го ново­го поко­ле­ния.

Обще­ствен­ный труд был понят Марк­сом и Энгель­сом как тот основ­ной объ­ек­тив­ный про­цесс, кото­рый форми­рует как пред­мет, про­ти­во­сто­я­щий созна­нию в каче­стве объ­ек­та позна­ния, так и самое созна­ние. Вме­сте с этим от­крытием рушил­ся нату­ра­лизм ста­рой мате­ри­а­ли­сти­че­ской гно­сео­ло­гии.

«Суще­ствен­ней­шей и бли­жай­шей осно­вой человечес­кого мыш­ле­ния, — ука­зы­вал поз­же Энгельс, — явля­ет­ся как раз изме­не­ние при­ро­ды чело­ве­ком, а не одна при­ро­да как та­ковая, и разум чело­ве­ка раз­ви­вал­ся соот­вет­ствен­но тому, как чело­век научал­ся изме­нять при­ро­ду»[1].

Про­бле­ма отно­ше­ния субъ­ек­та и объ­ек­та позна­ния — древ­ний вопрос фило­со­фии — была впер­вые постав­ле­на в исто­ри­че­скую плос­кость.

«Субъ­ект позна­ния», чело­век, стал рас­смат­ри­вать­ся и внут­ри гно­сео­ло­гии не как застыв­шая, неисто­ри­че­ская кате­го­рия, не про­сто как физио­ло­ги­че­ски дан­ная спо­соб­ность ощу­щать, созер­цать и обоб­щать ощу­ща­е­мое, а как инди­вид, сфор­ми­ро­ван­ный внут­ри исто­ри­че­ски достиг­ший сту­пе­ни мате­ри­аль­но-прак­ти­че­ской дея­тель­но­сти.

Сле­до­ва­тель­но, сама спо­соб­ность «ощу­щать и обоб­щать» была поня­та не как пер­вая, исход­ная точ­ка позна­ва­тель­но­го про­цес­са, а как про­дукт обще­ствен­но­го тру­да, нося­щий на себе отпе­ча­ток всех его осо­бен­но­стей, всех его исто­ри­че­ски достиг­ну­тых форм.

Объ­ект, пред­мет позна­ния так­же пере­стал рас­смат­ри­вать­ся как застыв­ший, нераз­ви­ва­ю­щий­ся, оди­на­ко­вый на всем про­тя­же­нии исто­рии позна­ния. Имен­но на этом отрез­ке вре­ме­ни, а не толь­ко как «вооб­ще раз­ви­ва­ю­щий­ся».

На этом же отрез­ке вре­ме­ни при­ро­да как тако­вая не пре­тер­пе­ла, вооб­ще гово­ря, сама по себе, ника­ких суще­ствен­ных изме­не­ний. Зато чрез­вы­чай­но вели­ки и суще­ствен­ны те изме­не­ния, кото­рые она пре­тер­пе­ла за этот срок бла­го­да­ря дея­тель­но­сти чело­ве­ка. Изме­не­ние, раз­ви­тие при­ро­ды, пред­ме­та позна­ния, вызван­ное чело­ве­че­ской дея­тель­но­стью, ею про­из­ве­ден­ное и осо­знан­ное, было тем путем, на кото­ром вошла в чело­ве­че­ское созна­ние вооб­ще идея раз­ви­тия при­род­ных про­цес­сов, как они совер­ша­ют­ся так­же и за пре­де­ла­ми чело­ве­че­ско­го вме­ша­тель­ства, за пре­де­ла­ми чело­ве­че­ской прак­ти­ки.

Это вооб­ще закон позна­ния: толь­ко тогда, когда чело­ве­ку уда­ет­ся вос­про­из­ве­сти внут­ри про­цес­са прак­ти­ки тот или иной при­род­ный про­цесс, чело­век добы­ва­ет его объ­ек­тив­ное пони­ма­ние. До это­го любая тео­рия отно­си­тель­но объ­ек­тив­но­го хода вещей оста­ет­ся все­го-навсе­го более или менее пра­во­мер­ной догад­кой, гипо­те­зой, умо­зре­ни­ем, истин­ность кото­ро­го оста­ет­ся не гаран­ти­ро­ван­ной.

То изме­не­ние объ­ек­та, пред­ме­та, кото­рое важ­но для гно­сео­ло­гии, — это не изме­не­ние при­ро­ды как тако­вой, а как раз изме­не­ние при­ро­ды чело­ве­ком, его дея­тель­но­стью, его тру­дом. Имен­но этот смысл «изме­не­ния при­ро­ды», «изме­не­ние пред­ме­та позна­ния», дол­жен иметь­ся в виду внут­ри гно­сео­ло­гии как нау­ки.

Так и толь­ко так и мож­но понять пер­вый тезис о Фей­ер­ба­хе Марк­са, гла­ся­щий, что не пред­мет как тако­вой непо­сред­ствен­но дан позна­нию, а субъ­ек­тив­но-чело­ве­че­ская дея­тель­ность. И дей­стви­тель­но — пре­вра­ще­ние элек­три­че­ской фор­мы дви­же­ния в теп­ло­вую и меха­ни­че­скую созер­цал мил­ли­о­ны раз и неан­дер­та­лец при уда­ре мол­нии в дере­во. Не реже, чем сего­дня, и во вре­ме­на Фале­са, вокруг него и перед его гла­за­ми, в поле его созер­ца­ния хими­че­ская фор­ма дви­же­ния пре­вра­ща­лась в теп­ло­вую и обрат­но.

Одна­ко до той поры, пока чело­век не научил­ся созна­тель­но вос­про­из­во­дить этот объ­ек­тив­ный про­цесс в рам­ках сво­ей дея­тель­но­сти, раз­лич­ные фор­мы дви­же­ния созер­ца­лись им, пони­ма­лись и пред­став­ля­лись ему как меж­ду собою орга­ни­че­ски не свя­зан­ные, не пере­ли­ва­ю­щи­е­ся одна в дру­гую «мате­рии».

Лишь в той мере, в какой изме­не­ние пред­ме­та вос­про­из­ве­де­но внут­ри прак­ти­ки, оно ста­но­вит­ся пред­ме­том пони­ма­ния, пред­ме­том чело­ве­че­ско­го созер­ца­ния, созна­ния.

И лишь в этой мере изме­ня­ет­ся самое пони­ма­ние, изме­ня­ет­ся созна­ние, изме­ня­ет­ся его спо­соб­ность видеть тот же объ­ек­тив­ный про­цесс в реаль­но­сти, в том чис­ле так­же и в тех пред­ме­тах, кото­рые не под­вер­га­лись еще непо­сред­ствен­но-мате­ри­аль­но­му воз­дей­ствию, а даны толь­ко «созер­ца­нию».

Чело­век и до сих пор не может по сво­е­му жела­нию вос­про­из­ве­сти гро­зу, уда­ры мол­нии в дере­во. Это явле­ние по-преж­не­му, как и для пите­кан­тро­па, дано ему толь­ко как созер­ца­е­мое. Но мы «созер­ца­ем» в нем гораз­до боль­ше, чем пите­кан­троп. И боль­ше ров­но настоль­ко, насколь­ко мы прак­ти­че­ски научи­лись вос­про­из­во­дить элек­три­че­ские про­цес­сы. Созер­ца­ние же в смыс­ле физио­ло­ги­че­ско­го акта виде­ния, слы­ша­ния, обо­ня­ния здесь ни при чем. Физио­ло­ги­че­ски оно оста­ет­ся по суще­ству тем же самым, что и у гре­ка эпо­хи Ари­сто­те­ля. Неве­ли­ко раз­ли­чие его в чисто физио­ло­ги­че­ском смыс­ле и у Аль­бер­та Эйн­штей­на по срав­не­нию с Тутан­ха­мо­ном и даже с чело­ве­ко­об­раз­ным пред­ком чело­ве­ка.

Исто­ризм в гно­сео­ло­гию вхо­дит толь­ко вме­сте с пони­ма­ни­ем того обсто­я­тель­ства, что чело­век как чело­век созер­ца­ет в при­ро­де толь­ко то, что он может вос­про­из­во­дить внут­ри сво­ей тру­до­вой дея­тель­но­сти. Имен­но это и состав­ля­ет раз­ни­цу чело­ве­че­ско­го созер­ца­ния от созер­ца­ния живот­но­го. Все же осталь­ное в созер­ца­нии ему обще с выс­ши­ми живот­ны­ми: зри­тель­ный образ, слу­хо­вое ощу­ще­ние и про­чее.

Все то, что глаз чело­ве­ка видит сверх того, что видит глаз орла, явля­ет­ся резуль­та­том тру­да. Труд создал все чело­ве­че­ское в чело­ве­ке. Все чело­ве­че­ское в созер­ца­нии так или ина­че обя­за­но <сво­им суще­ство­ва­ни­ем> тру­ду. В при­ро­де чело­век созер­ца­ет лишь то сверх живот­но­го, что он уме­ет вос­про­из­во­дить внут­ри обще­ствен­но­го про­цес­са прак­ти­че­ской дея­тель­но­сти.

Совер­шен­ство позна­ва­тель­ных спо­соб­но­стей ока­зы­ва­ет­ся таким обра­зом в пря­мой зави­си­мо­сти не про­сто от при­ро­ды, как думал ста­рый мате­ри­а­лизм, а от исто­ри­че­ско­го раз­ви­тия тру­до­вой дея­тель­но­сти. Прак­ти­ка, труд, целе­со­об­раз­ное изме­не­ние пред­ме­тов при­ро­ды, целе­со­об­раз­ное вос­про­из­ве­де­ние их внут­ри тру­до­во­го про­цес­са и есть бли­жай­шая и суще­ствен­ней­шая осно­ва созна­ния, позна­ния. позна­ва­тель­ных спо­соб­но­стей чело­ве­ка как чело­ве­ка.

Физио­ло­гия выс­шей нерв­ной дея­тель­но­сти чело­век есть не в мень­шей мере про­дукт тру­да, нечто про­из­вод­ное от него, зави­ся­щее от него и им сфор­ми­ро­ван­ное.

При­ро­да же сама по себе дала чело­ве­ку ров­но столь­ко же «позна­ва­тель­ных спо­соб­но­стей», сколь­ко и оран­гу­тан­гу. Все те позна­ва­тель­ные спо­соб­но­сти, кото­рые чело­век име­ет сверх этих, он создал сам, тру­дом.

Ста­рый же мате­ри­а­лизм, игно­ри­руя обще­ствен­но-тру­до­вую осно­ву созна­ния, при­пи­сы­вал при­ро­де все то, что созда­но не ею. Поэто­му спе­ци­фи­ка чело­ве­че­ско­го мыш­ле­ния, его отли­чие от созна­ния живот­но­го, ока­зы­ва­лась необъ­яс­нен­ным фено­ме­ном, фак­том, кото­рый брал­ся про­сто как факт и никак не объ­яс­нял­ся.

В гно­сео­ло­гии полу­ча­лось поэто­му то же самое, что и попыт­ках полит­эко­но­мов выве­сти на абстракт­но­го обще­го зако­на все его кон­крет­ные фор­мы непо­сред­ствен­но, минуя слож­ней­шую цепь опо­сре­ду­ю­щих зве­ньев. Здесь мино­ва­ли такое важ­ней­шее опо­сре­ду­ю­щее пред­мет и созна­ние зве­но, как прак­ти­ка.

Этот путь, назван­ный Марк­сом в полит­эко­но­мии край­ней спе­ку­ля­тив­ной схо­ла­сти­кой, кото­рая явля­ет­ся неиз­беж­но допол­не­ни­ем край­не­го эмпи­риз­ма, был харак­те­рен и для ста­рой гно­сео­ло­гии мате­ри­а­лиз­ма. Общий, абстракт­но вер­ный, закон созна­ния, тот закон, что созна­ние есть отра­же­ние пред­ме­та, вне и неза­ви­си­мо от него нахо­дя­ще­го­ся, есть закон созна­ния вооб­ще, оди­на­ко­во зна­чи­мый и для созна­ния чело­ве­ка, и для созна­ния живот­но­го. Пря­мо и непо­сред­ствен­но он не объ­яс­ня­ет всех тех осо­бен­но­стей, кото­рые харак­тер­ны для созна­ния чело­ве­ка. Еще мень­ше мож­но выве­сти из него пони­ма­ние того фак­та, что чело­век XX века отра­жа­ет один и тот же пред­мет ина­че, глуб­же, чем чело­век антич­но­сти, тогда как со сто­ро­ны физио­ло­ги­че­ско­го акта виде­ния, слы­ша­ния и т. п. пред­мет дан созна­нию одним и тем же. Напри­мер, звезд­ное небо…

При­ня­тие же прак­ти­ки в каче­стве осно­вы всей дея­тель­но­сти чело­ве­че­ско­го созна­ния объ­яс­ня­ет этот факт. Маркс и Энгельс, ука­зы­вая на труд как на бли­жай­шую и опре­де­ля­ю­щую осно­ву всех позна­ва­тель­ных спо­соб­но­стей, впер­вые пока­за­ли реаль­ное про­ис­хож­де­ние всех кате­го­рий логи­ки, все­го «аппа­ра­та позна­ния», кото­рое ста­рый мате­ри­а­лизм остав­лял без объ­яс­не­ния и тем самым под­став­лял себя под уда­ры юмов­ско-кан­тов­ской кри­ти­ки. Маркс и Энгельс пока­за­ли, что чело­век дей­стви­тель­но не вычи­ты­ва­ет и не может вычи­ты­вать кате­го­рии (такие как «при­чин­ность» и т. п.) из созер­ца­ния, а выра­ба­ты­ва­ет их в про­цес­се дея­тель­но­сти, изме­ня­ю­щей пред­мет.

Все кате­го­рии были поня­ты как логи­че­ское выра­же­ние тех все­об­щих свойств, кото­рые любой пред­мет обна­ру­жи­ва­ет в тех слу­ча­ях, когда он под­вер­га­ет­ся изме­ня­ю­щей дея­тель­но­сти чело­ве­ка. Все кате­го­рии логи­ки, состав­ля­ю­щие в сво­ей свя­зи то, что назы­ва­ет­ся аппа­ра­том позна­ния, мыш­ле­ния (в пер­во­на­чаль­ной сво­ей фор­ме это ско­рее еще не кате­го­рии, а общие пред­став­ле­ния), име­ли для чело­ве­ка зна­че­ние не тео­ре­ти­че­ских форм отра­же­ния пред­ме­тов как они суще­ству­ют вне и неза­ви­си­мо от чело­ве­ка — этим он стал инте­ре­со­вать­ся поз­же, с воз­ник­но­ве­ни­ем фило­со­фии, — а прак­ти­че­ски необ­хо­ди­мых форм непо­сред­ствен­но-прак­ти­че­ско­го созна­ния, т. е. созна­ния, необ­хо­ди­мо скла­ды­ва­ю­ще­го­ся внут­ри дея­тель­но­сти, обра­щен­ной на изме­не­ние внеш­не­го мира, на при­спо­соб­ле­ние его к сво­им потреб­но­стям. Имен­но здесь, когда физи­че­ский и умствен­ный труд еще не успе­ли обосо­бить­ся друг от дру­га, когда про­из­вод­ство идей непо­сред­ствен­но впле­те­но в мате­ри­аль­ное про­из­вод­ство» (Маркс), кате­го­рии, общие пред­став­ле­ния фор­ми­ру­ют­ся как непо­сред­ствен­ное выра­же­ние узло­вых пунк­тов прак­ти­че­ской, пред­мет­ной, мате­ри­аль­ной дея­тель­но­сти.

И постоль­ку, посколь­ку сама эта дея­тель­ность детер­ми­ни­ро­ва­на пред­ме­том, посколь­ку в прак­ти­ке свой­ства пред­ме­та не созда­ют­ся, а толь­ко обна­ру­жи­ва­ют­ся, посколь­ку чело­век может изме­нять пред­мет лишь в той мере, в какой это поз­во­ля­ет объ­ек­тив­ная, не зави­ся­щая от его воли и жела­ний при­ро­да пред­ме­та, кате­го­рии выра­жа­ют объ­ек­тив­ное, не зави­ся­щее и от дея­тель­но­сти содержа­ние. Но имен­но пото­му, что пред­мет отра­жа­ет­ся не пря­мо, а толь­ко будучи опо­сре­до­ван­ным прак­ти­кой, тру­дом, сте­пень раз­ви­тия прак­ти­ки. И имен­но поэто­му такие общие пред­ставления, кото­рые со вре­ме­нем ста­но­вят­ся пред­ме­том спе­ци­аль­но­го рас­смот­ре­ния и пре­вра­ща­ют­ся в кате­го­рии логи­ки, слу­жат уже на пер­вых шагах раз­ви­тия как фор­мы осо­зна­ния, осмыс­ли­ва­ния так­же и тех пред­ме­тов, кото­рые в сфе­ру непо­сред­ствен­ной прак­ти­ки не попа­да­ют.

Это отме­ча­ет Маркс: «Но что ска­зал бы ста­рик Гегель, если бы узнал на том све­те, что общее (Allgemeine) озна­ча­ет у гер­ман­цев и севе­рян не что иное, как общин­ную зем­лю, а част­ное (Sundre, Besondre) не что иное, как выде­лив­шу­ю­ся из этой общин­ной зем­ли част­ную соб­ствен­ность. Выхо­дит, что логи­че­ские кате­го­рии — про­кля­тье — пря­мо выте­ка­ют из “наших отно­ше­ний”»[2].

И чем обшир­нее, чем мно­го­сто­рон­нее ста­но­вит­ся сфе­ра дея­тель­но­сти чело­ве­ка — обще­ствен­ное про­из­вод­ство — чем боль­ше пред­мет при­спо­саб­ли­ва­ет­ся к потреб­но­стям обще­ства, чем боль­ше объ­ек­тив­ных свойств сво­их он обна­ру­жи­ва­ет для чело­ве­ка, тем бога­че и слож­нее ста­но­вит­ся та «сеть кате­го­рий», в кото­рую чело­век «улав­ли­ва­ет» новые пред­ме­ты, дан­ные ему толь­ко в созер­ца­нии. Напри­мер, звезд­ное небо.

В прак­ти­ке чело­век под­чи­ня­ет пред­мет себе, под­чи­ня­ясь ему. Поэто­му и кате­го­рии явля­ют­ся выра­же­ни­ем объ­ек­тив­ных свойств пред­мет­но­го мира. Но в созна­ние пред­мет­ная исти­на вхо­дит лишь постоль­ку, посколь­ку она опо­сре­до­ва­на прак­ти­кой. Энгельс на это спе­ци­аль­но обра­щал вни­ма­ние: «Бла­го­да­ря это­му, бла­го­да­ря дея­тель­но­сти чело­ве­ка и обос­но­вы­ва­ет­ся пред­став­ле­ние о при­чин­но­сти, пред­став­ле­ние о том, что одно дви­же­ние есть при­чи­на дру­го­го»[3].

(Это отра­жа­ет­ся и в эти­мо­ло­гии рус­ско­го язы­ка. «При­чи­на», «при­чи­нять» — это более слож­ная фило­ло­ги­че­ски фор­ма, чем «чинить» (суд, рас­пра­ву и т. д.), т. е. про­стая фор­ма, кор­не­вое сло­во пер­во­на­чаль­но озна­ча­ет дей­ствие чело­ве­ка, акт его дея­тель­но­сти: «чинить = делать, про­из­во­дить…)

Имен­но дея­тель­ность порож­да­ет и дока­зы­ва­ет объ­ек­тив­ное зна­че­ние логи­че­ских кате­го­рий, а не созер­ца­ние.

«Прав­да, уже одно пра­виль­ное чере­до­ва­ние извест­ных явле­ний при­ро­ды может поро­дить пред­став­ле­ние о при­чин­но­сти — теп­ло­та и свет, появ­ля­ю­щи­е­ся вме­сте с солн­цем, — одна­ко здесь еще нет дока­за­тель­ства, и постоль­ку юмов­ский скеп­ти­цизм был бы прав в сво­ем утвер­жде­нии, что регу­ляр­но повто­ря­ю­ще­е­ся post hoc нико­гда не может обос­но­вать propter hoc»[4].

Этот важ­ный пункт пере­во­ро­та в фило­со­фии, пункт, состав­ля­ю­щий корен­ное, каче­ствен­ное отли­чие марк­сист­кой гно­сео­ло­гии от гно­сео­ло­гии ста­ро­го мате­ри­а­лиз­ма, не умев­ше­го дви­нуть­ся даль­ше той исти­ны, что созна­ние есть отра­же­ние объ­ек­тив­но­го мира, был как раз тем пунк­том, выяс­не­ние кото­ро­го и соста­ви­ло гра­ни­цу, отде­ля­ю­щую зре­лые про­из­ве­де­ния марк­сиз­ма от незре­лых; это — 1845 год.

В фило­соф­ско-эко­но­ми­че­ских ману­скрип­тах Маркс тща­тель­но ана­ли­зи­ру­ет имен­но эту про­бле­му — про­бле­му отно­ше­ния созна­ния и дея­тель­но­сти, про­бле­му их слож­но­го диа­лек­ти­че­ско­го вза­и­мо­дей­ствия. В ФЭМ нет еще ясно­го сфор­му­ли­ро­ван­но­го пони­ма­ния того, что в этой паре диа­лек­ти­че­ски вза­и­мо­дей­ству­ю­щих момен­тов опре­де­ля­ю­щим, доми­ни­ру­ю­щим явля­ет­ся мате­ри­аль­но-прак­ти­че­ская дея­тель­ность.

Отно­ше­ние мате­ри­аль­но­го и духов­но­го момен­тов в раз­ви­тии чело­ве­ка, чело­ве­че­ско­го рода, еще силь­но окра­ше­но антро­по­ло­ги­че­ским пони­ма­ни­ем; но за фей­ер­ба­хов­ско-геге­лев­ской тер­ми­но­ло­ги­ей нетруд­но уже усмот­реть то пони­ма­ние, что созна­ние, мыш­ле­ние не есть то основ­ное и исчер­пы­ва­ю­щее, что отли­ча­ет чело­ве­ка от живот­но­го.

Не созна­ние как тако­вое, а созна­тель­ный харак­тер дея­тель­но­сти ста­но­вит­ся основ­ной кате­го­ри­ей, исход­ной кате­го­ри­ей. Созна­ние, быв­шее для ста­рой фило­со­фии субъ­ек­том, сущ­но­стью чело­ве­ка, низ­во­дит­ся уже на роль хоть и важ­ней­ше­го, но все же пре­ди­ка­та, атри­бу­та. Под­лин­ным же субъ­ек­том ока­зы­ва­ет­ся дей­ству­ю­щий чело­век, при­том это не инди­вид Фей­ер­ба­ха, а весь «мир чело­ве­ка», т. е. вся сово­куп­ность родо­вых спо­соб­но­стей, а эти послед­ние суть оче­ло­ве­чен­ная пред­мет­ность, т. е. те спо­соб­но­сти, кото­рые воз­ник­ли и раз­ви­лись в лоне пред­мет­ной, т. е. мате­ри­аль­ной дея­тель­но­сти.

Т. е. уже в фило­соф­ско-эко­но­ми­че­ских руко­пи­сях Маркс дости­га­ет того пони­ма­ния, что созна­ние н конеч­ном ито­ге детер­ми­ни­ру­ет­ся пред­ме­том, при­ро­дой. Но детер­ми­на­ция эта не пря­мая, а опо­сре­до­ва­на дея­тель­но­стью, при­том созна­тель­ной дея­тель­но­стью, кото­рая «вос­про­из­во­дит всю при­ро­ду соглас­но ее соб­ствен­ной мере и зако­ну».

Это взгляд бес­ко­неч­но более высо­кий, чем взгляд созер­ца­тель­но­го мате­ри­а­лиз­ма, вклю­чая Фей­ер­ба­ха.

Фор­мы созна­ния ока­зы­ва­ют­ся тож­де­ствен­ны­ми фор­мам при­ро­ды не в резуль­та­те созер­ца­ния, а в резуль­та­те того, что они скла­ды­ва­ют­ся как фор­мы прак­ти­че­ско­го созна­ния, созна­ния, фор­ми­ру­ю­ще­го­ся по мере того, как чело­век прак­ти­че­ски фор­ми­ру­ет при­ро­ду соглас­но ее соб­ствен­ным внут­рен­ним фор­мам, вос­про­из­во­дит пред­мет­ные про­цес­сы в сфе­ре про­из­вод­ства.

Созна­ние, таким обра­зом, ока­зы­ва­ет­ся выра­же­ни­ем и отра­же­ни­ем при­ро­ды в той мере, в какой она вос­про­из­ве­де­на дея­тель­но­стью обще­ствен­но­го чело­ве­ка, «рода», как выра­жа­ет­ся Маркс.

При таком исто­ри­че­ском взгля­де на созна­ние оно в конеч­ном ито­ге явля­ет­ся отра­же­ни­ем объ­ек­тив­ных пред­мет­ных форм. Вме­сте с тем здесь же вскры­та вся слож­ная диа­лек­ти­ка того про­цес­са, резуль­та­том кото­ро­го явля­ет­ся этот факт.

Прак­ти­че­ское целе­со­об­раз­ное изме­не­ние при­ро­ды, кото­рое в общем и целом огра­ни­че­но рам­ка­ми вос­про­из­ве­де­ния при­род­ных про­цес­сов в сфе­ре обще­ствен­но­го про­из­вод­ства, ока­зы­ва­ет­ся тем под­лин­но все­об­щим отно­ше­ни­ем чело­ве­ка к окру­жа­ю­ще­му миру, в лоне кото­ро­го и на осно­ве кото­ро­го раз­ви­ва­ет­ся созна­ние как тако­вое.

Созна­ние пони­ма­ет­ся как момент прак­ти­че­ско­го отно­ше­ния к при­ро­де, как осо­бен­ная фор­ма дея­тель­но­сти, под­чи­нен­ная в сво­ем раз­ви­тии прак­ти­ке, как все­об­щей фор­ме дея­тель­но­сти. Труд, прак­ти­ка ока­зы­ва­ет­ся тем все­об­щим отно­ше­ни­ем, кото­рое в пре­де­лах чело­ве­че­ско­го обще­ства, без­услов­но, име­ет внут­ри себя все нача­ла и кон­цы, начи­на­ет из себя и в себя воз­вра­ща­ет­ся и пред­став­ля­ет из себя ту фор­му все­общ­но­сти, 6есконечности, кото­рую Гегель любил образ­но иллю­стри­ро­вать в виде кру­га. Созна­ние же в этом смыс­ле не пред­став­ля­ет собою тако­го все­об­ще­го отно­ше­ния, а высту­па­ет как осо­бен­ный момент само­дви­же­ния чело­ве­че­ско­го рода. Вме­сте с тем оно несет в себе все­общ­ность, отра­жа­ет его в себе, явля­ет­ся тем необ­хо­ди­мым момен­том, без кото­ро­го прак­ти­ка не может совер­шать­ся как чело­ве­че­ская, не может замкнуть­ся в круг, в фор­му все­общ­но­сти, само­дви­же­ния, все вре­мя рас­ши­ря­ю­ще­го свои гра­ни­цы и пре­вра­ща­ю­ще­го каж­дый шаг впе­ред в осно­ву для даль­ней­ше­го, еще более интен­сив­но­го и экс­тен­сив­но­го рас­ши­ре­ния.

Этот пункт очень важ­но под­черк­нуть. Вуль­гар­но-мате­ри­а­ли­сти­че­ское тол­ко­ва­ние соот­но­ше­ния прак­ти­ки и позна­ния мета­фи­зи­че­ски про­ти­во­по­став­ля­ет эти вещи и сохра­ня­ет их абстракт­ное про­стое отно­ше­ние на всем пути иссле­до­ва­ния, хотя они в сво­ем вза­и­мо­дей­ствии пере­ли­ва­ют­ся друг в дру­га, и лишь в сво­ем диа­лек­ти­че­ском един­стве состав­ля­ют то, что марк­сизм назы­ва­ет прак­ти­кой.

Прак­ти­ка не есть про­сто изме­не­ние при­ро­ды. Прак­ти­ка есть целе­со­об­раз­ное изме­не­ние при­ро­ды. То есть прак­ти­ка все­гда вклю­ча­ет созна­ние, кото­рое и отли­ча­ет воле­вой акт чело­ве­ка от инстинк­тив­ных тру­до­об­раз­ных форм дея­тель­но­сти живот­ных.

Прак­ти­ка все­гда направ­ля­ет­ся созна­ни­ем, ста­вя­щим перед воле­вым актом опре­де­лен­ные цели. Чело­ве­че­ская прак­ти­ка мыс­ли­ма толь­ко как целе­на­прав­лен­ная прак­ти­ка.

Чисто физи­че­ская сто­ро­на прак­ти­че­ско­го отно­ше­ния к при­ро­де, «изме­не­ние при­ро­ды» про­сто, ничем не отли­ча­ет­ся от тако­вой же дея­тель­но­сти живот­но­го. Взя­тая абстракт­но, одно­сто­ронне, дея­тель­ность, изме­ня­ю­щая при­ро­ду, не есть то, что марк­сизм разу­ме­ет под поня­ти­ем чело­ве­че­ской прак­ти­ки, той прак­ти­ки, кото­рая в гно­сео­ло­гии высту­па­ет как осно­ва позна­ния и кри­те­рий исти­ны.

Чело­ве­че­ская «прак­ти­ка», интер­пре­ти­ру­е­мая как про­сто «дру­гое» тео­рии, абсо­лют­но про­ти­во­по­став­лен­ная послед­ней как «изме­не­ние при­ро­ды» про­сто, без даль­ней­ших опре­де­ле­ний, — это чисто мета­фи­зи­че­ское, вуль­гар­но-мате­ри­а­ли­сти­че­ское ее пони­ма­ние.

Это пони­ма­ние сво­дит­ся к тому, в кон­це кон­цов, что прак­ти­ка» ока­зы­ва­ет­ся чисто сти­хий­ным, сле­пым дви­же­ни­ем, а «тео­рии» отво­дит­ся неза­вид­ная роль реги­стра­то­ра того, что уже добы­то «прак­ти­кой». Это взгляд Берн­штей­на, отри­ца­ю­щий зна­че­ние целе­по­ла­га­ю­щей дея­тель­но­сти созна­ния. Прак­ти­ка, как сле­пое дви­же­ние впе­ред, — все. цель, как осо­зна­ние направ­ле­ния дея­тель­но­сти, — ничто для дви­же­ния.

Этот взгляд вполне логич­но выте­ка­ет из того пони­ма­ния, кото­рое рас­смат­ри­ва­ет тео­рию, созна­ние как нечто при­вхо­дя­щее в дви­же­ние прак­ти­ки лишь зад­ним чис­лом, а не как актив­ный, необ­хо­ди­мый момент самой прак­ти­ки, самой чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, на какой бы объ­ект послед­няя ни направ­ля­лась.

И от это­го пони­ма­ния не отде­ла­ешь­ся таким обра­зом, как это часто пишут, — что, мол, хотя тео­рия и явля­ет­ся отра­же­ни­ем, т. е. неко­то­рым вто­рым, про­из­вод­ным от прак­ти­ки, одна­ко марк­сизм «не отри­ца­ет и актив­ной роли тео­рии» …

Это не реше­ние про­бле­мы, а эмпи­ри­че­ская кон­ста­та­ция фак­та, кото­рый сам по себе оста­ет­ся непо­нят­ным, про­ти­во­ре­ча­щие опре­де­ле­ния не выве­де­ны из их общей, их коор­ди­ни­ру­ю­щей осно­вы.

Совер­шен­но вер­но, что вся­кая тео­рия, вся­кое созна­ние вто­рич­но по отно­ше­нию к пред­ме­ту, к объ­ек­тив­ной реаль­но­сти. Но это­го нель­зя без­ого­во­роч­но ска­зать о ее отно­ше­нии к прак­ти­ке, к дея­тель­но­сти, опо­сре­ду­ю­щей пред­мет и созна­ние, объ­ек­тив­ную реаль­ность и тео­рию об этой объ­ек­тив­ной реаль­но­сти.

Прак­ти­ка в смыс­ле изме­не­ния при­ро­ды про­сто, в смыс­ле чисто физи­че­ской сто­ро­ны дея­тель­но­сти чело­ве­ка, т. е. взя­тая в ее абстракт­ной, одно­сто­рон­ней фор­ме, и созна­ние, тео­рия, целе­по­ла­га­ю­щая дея­тель­ность мыш­ле­ния, взя­тое про­сто как «отра­же­ние», при таком пони­ма­нии ока­зы­ва­ют­ся дву­мя осо­бен­ны­ми фор­ма­ми чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, сто­я­щи­ми рядом друг с дру­гом; на деле же их отно­ше­ние слож­нее. «Прак­ти­ка» не есть осо­бен­ная фор­ма чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, наря­ду с дея­тель­но­стью созна­ния.

Она есть все­об­щая фор­ма, обни­ма­ю­щая в един­стве и физи­че­скую, и умствен­ную сто­ро­ны тру­да.

Здесь пря­мая ана­ло­гия с тем, как Маркс трак­ту­ет про­из­вод­ство в его отно­ше­нии к рас­пре­де­ле­нию, обме­ну и потреб­ле­нию.

Маркс ука­зы­ва­ет, что глав­ным недо­стат­ком всех пред­ше­ству­ю­щих полит­эко­но­ми­че­ских уче­ний было то, что все они пони­ма­ли «про­из­вод­ство» про­сто как осо­бен­ную фор­му эко­но­ми­че­ской жиз­ни, сто­я­щую наря­ду с дру­ги­ми. В этом и заклю­ча­лась мета­фи­зич­ность пони­ма­ния.

Маркс же вскры­ва­ет, что про­из­вод­ство долж­но брать­ся не в его абстракт­ной одно­сто­рон­ней фор­ме, в кото­рой исче­за­ют все его исто­ри­че­ские харак­те­ри­сти­ки, вслед за тем неиз­беж­но при­пи­сы­ва­е­мые толь­ко рас­пре­де­ле­нию и обме­ну, в кото­рых они под­ме­ча­ют­ся, а долж­но пони­мать­ся как все­об­щая фор­ма эко­но­ми­ки, т. е. как диа­лек­ти­че­ское един­ство «про­из­вод­ства» (в его одно­сто­рон­ней фор­ме), рас­пре­де­ле­ния, обме­на и потреб­ле­ния, как, в самом общем виде, «при­сво­е­ние инди­ви­ду­у­мом пред­ме­тов при­ро­ды внут­ри и посред­ством опре­де­лен­ной обще­ствен­ной фор­мы»[5].

То есть общее опре­де­ле­ние про­из­вод­ства вклю­ча­ет в себя и обмен внут­ри про­из­вод­ства, и рас­пре­де­ле­ние, и потреб­ле­ние, и «про­из­вод­ство» в абстракт­ном смыс­ле, как осо­бен­ные, исче­за­ю­щие, пере­ли­ва­ю­щи­е­ся друг в дру­га момен­ты про­из­вод­ства вооб­ще.

Это — науч­ное поня­тие, пони­ма­ние про­из­вод­ства, в отли­чие от того «пер­во­го поверх­ност­но­го пред­став­ле­ния», соглас­но кото­ро­му «про­из­вод­ство» есть про­цесс, в кото­ром «чле­ны обще­ства при­спо­соб­ля­ют (созда­ют, пре­об­ра­зу­ют про­дук­ты при­ро­ды к чело­ве­че­ским потреб­но­стям», а даль­ней­шее дви­же­ние про­дук­та к потре­би­те­лю, к инди­ви­ду завер­ша­ет «обмен», «рас­пре­де­ле­ние», кото­рые уже цели­ком в отли­чие от «про­из­вод­ства», носят исто­ри­че­ский харак­тер

Для Марк­са «резуль­тат, к кото­ро­му мы при­шли, состо­ит в том, что про­из­вод­ство, обмен и потреб­ле­ние — одно и то же, но что все они обра­зу­ют собою части цело­го, раз­ли­чия внут­ри един­ства»[6]. И далее: «Опре­де­лен­ное[7] про­из­вод­ство обу­слов­ли­ва­ет, таким обра­зом, опре­де­лен­ное рас­пре­де­ле­ние, обмен, опре­де­лен­ные отно­ше­ния этих раз­лич­ных момен­тов друг к дру­гу. Конеч­но и про­из­вод­ство в его одно­сто­рон­ней фор­ме со сво­ей сто­ро­ны, опре­де­ля­ет­ся дру­ги­ми момен­та­ми.… Меж­ду раз­лич­ны­ми момен­та­ми про­ис­хо­дит вза­и­мо­дей­ствие. Это быва­ет во вся­ком орга­ни­че­ском целом»[8].

Здесь Маркс фор­му­ли­ру­ет вооб­ще обще­ме­то­до­ло­ги­че­ское сооб­ра­же­ние отно­си­тель­но все­об­ще­го и осо­бен­но­го, осо­бен­но­го как момен­та все­об­ще­го.

Отно­ше­ние созна­ния, целе­по­ла­га­ю­щей дея­тель­но­сти и физи­че­ско­го испол­не­ния, вопло­ще­ния постав­лен­ной цели совер­шен­но тако­во же. Оба эти момен­та суть момен­ты чело­ве­че­ской прак­ти­ки в ее все­об­щем гно­сео­ло­ги­че­ском смыс­ле, как целе­со­об­раз­но­го изме­не­ния при­ро­ды.

«Изме­не­ние при­ро­ды» про­сто, т. е. прак­ти­ка в ее одно­сто­рон­ней абстракт­ной фор­ме, все­гда оста­ет­ся одним и тем же (в том же смыс­ле, в каком «про­из­вод­ство» само по себе лише­но исто­ри­че­ских харак­те­ри­стик). Из него пря­мо не выве­дешь исто­ри­че­ски опре­де­лен­ных форм созна­ния.

Поня­тая же как вооб­ще целе­со­об­раз­ное изме­не­ние при­ро­ды, прак­ти­ка высту­па­ет в каче­стве все­об­ще­го отно­ше­ния чело­ве­ка к при­ро­де, вклю­ча­ю­ще­го созна­ние как момент. Прак­ти­ка в ее одно­сто­рон­ней фор­ме суще­ствен­но опре­де­ле­на той целью, кото­рую перед ней ста­вит созна­ние.

Этот момент и абсо­лю­ти­зи­ро­ван в иде­а­лиз­ме. Но целе­по­ла­га­ю­щая дея­тель­ность созна­ния не опре­де­ле­на непо­сред­ствен­но пред­ме­том, хотя созна­ние и есть отра­же­ние пред­ме­та. Это и есть тот диа­лек­ти­че­ский камень пре­ткно­ве­ния, о кото­рый спо­ткнул­ся ста­рый мате­ри­а­лизм в тео­рии позна­ния.

Целе­по­ла­га­ю­щий харак­тер созна­ния опре­де­лен опять «прак­ти­кой». Но мы с этим выво­дом при­шли толь­ко на точ­ку зре­ния «вза­и­мо­дей­ствия», если про­дол­жа­ем удер­жи­вать поня­тие прак­ти­ки как сле­по­го изме­не­ния при­ро­ды

Целе­по­ла­га­ю­щая дея­тель­ность созна­ния опре­де­ля­ет направ­ле­ние прак­ти­ки, а пред­мет опре­де­ля­ет созна­ние. Это вер­но. Но отку­да полу­ча­ет­ся тот факт, что и «созна­ние» и «прак­ти­ка», вза­им­но опре­де­ля­ю­щие друг дру­га, каж­дый раз носят исто­ри­че­ский харак­тер?

Если сто­ять на точ­ке зре­ния созер­ца­ния, т. е. пола­гать что созна­ние опре­де­ле­но непо­сред­ствен­но пред­ме­том, то оста­ет­ся непо­нят­ным, поче­му на одной сту­пе­ни раз­ви­тия созна­ние ста­вит одни цели, а на дру­гой — дру­гие.

Если пред­мет открыт созна­нию и опре­де­ля­ет его в созер­ца­нии во все вре­ме­на оди­на­ко­во (а ина­че ста­рый мате­ри­а­лизм думать не мог, пола­гая, что созна­ние непо­сред­ствен­но опре­де­ле­но пред­ме­том, дан­ным в созер­ца­нии), то ответ на вопрос о том, поче­му созна­ние в одну эпо­ху ука­зы­ва­ет прак­ти­ке один спо­соб изме­не­ния, при­спо­соб­ле­ния пред­ме­та, одну цель, а в дру­гую эпо­ху — дру­гой спо­соб, дру­гую цель прак­ти­че­ско­го исполь­зо­ва­ния, — этот вопрос пере­но­сит­ся и реша­ет­ся в сфе­ре чисто­го позна­ния. То, какую цель ста­вит перед прак­ти­кой созна­ние, мыш­ле­ние, ока­зы­ва­ет­ся, вооб­ще гово­ря, зави­ся­щим цели­ком от сте­пе­ни, от глу­би­ны тео­ре­ти­че­ско­го пони­ма­ния пред­ме­та, и никак — от прак­ти­ки, толь­ко, яко­бы, реа­ли­зу­ю­щей гото­вые цели, поло­жен­ные созна­ни­ем.

И полу­ча­ет­ся точ­ка зре­ния фран­цуз­ско­го мате­ри­а­лиз­ма XVIII века: прак­ти­ка сама по себе, а отра­же­ние пред­ме­та — само по себе, и целе­по­ла­га­ю­щую спо­соб­ность созна­ния при­хо­дит­ся при­пи­сы­вать имма­нент­ной осо­бен­но­сти созна­ния и объ­яс­нять из глу­би­ны тео­ре­ти­че­ско­го пони­ма­ния.

Поэто­му-то фран­цу­зы XVIII века и счи­та­ли чистой слу­чай­но­стью тот факт, что та или иная идея, тео­рия воз­ни­ка­ет имен­но в дан­ную эпо­ху, а не на тыся­чу лет рань­ше или поз­же. Напри­мер, поче­му толь­ко в XVIII веке созна­ние ста­ви­ло перед прак­ти­кой цель, зада­чу при­ве­сти госу­дар­ствен­ные, пра­во­вые и мораль­ные нор­мы в соот­вет­ствие с «есте­ствен­ны­ми» тре­бо­ва­ни­я­ми и потреб­но­стя­ми чело­ве­ка? Пото­му лишь, что созна­ние не отра­зи­ло, не позна­ло рань­ше «есте­ствен­ное» в чело­ве­ке, хотя оно все­гда име­ло воз­мож­ность это сде­лать, и не сде­ла­ло лишь по той при­чине, что тео­ре­ти­ки не вду­ма­лись в пред­мет доста­точ­но глу­бо­ко.

Глу­би­на пони­ма­ния пред­ме­та, а соот­вет­ствен­но и цель, кото­рую созна­ние ста­вит перед «прак­ти­кой», т. е. перед дея­тель­но­стью опред­ме­чи­ва­ния цели, <дости­га­лась> на поч­ве абстракт­но­го гно­сео­ло­ги­че­ско­го про­ти­во­по­став­ле­ния созна­ния и пред­ме­та. Это и было точ­кой зре­ния созер­ца­тель­но­го мате­ри­а­лиз­ма.

И выхо­да за пре­де­лы этой огра­ни­чен­ной, хотя в осно­ве и мате­ри­а­ли­сти­че­ской, пра­виль­ной точ­ки зре­ния, нет, если про­дол­жать рас­смат­ри­вать «прак­ти­ку» в ее одно­сто­рон­ней фор­ме, как чисто физи­че­скую сто­ро­ну чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, а не как целе­со­об­раз­ное изме­не­ние пред­ме­тов при­ро­ды.

Из прак­ти­ки в этом, все­об­щем смыс­ле каж­дый раз начи­на­ет­ся как физи­че­ская сто­ро­на тру­да, так и дея­тель­ность созна­ния. В этом смыс­ле прак­ти­ка, как един­ство этих риз лич­ных момен­тов, начи­на­ет «из себя» и «к себе воз­вра­ща­ет­ся», т. е. явля­ет­ся под­лин­но все­об­щим отно­ше­ни­ем чело­ве­ка к при­ро­де, зако­нам само­дви­же­ния чело­ве­че­ско­го рода, основ­ным суще­ствен­ным зако­ном, по отно­ше­нию к кото­ро­му осо­бен­ные и инди­ви­ду­аль­ные фор­мы дея­тель­но­сти чело­ве­ка высту­па­ют как его про­из­вод­ные.

Нас в дан­ном слу­чае инте­ре­су­ет рас­па­де­ние прак­ти­ки на физи­че­ский и умствен­ный труд. Обе эти основ­ные про­ти­во­по­лож­но­сти состав­ля­ют чело­ве­че­скую прак­ти­ку лишь в сво­ем един­стве. Их обособ­ле­ние друг от дру­га есть реаль­ный исто­ри­че­ский факт, на осно­ве кото­ро­го и вырос­ли иде­а­ли­сти­че­ские, с одной сто­ро­ны, и вуль­гар­но-мате­ри­а­ли­сти­че­ские кон­цеп­ции созна­ния в фило­со­фии.

В клас­со­вом обще­стве, дей­стви­тель­но, умствен­ный и физи­че­ский труд высту­па­ют как две сфе­ры раз­де­ле­ния тру­да, меж­ду кото­ры­ми инди­ви­ды рас­пре­де­ля­ют­ся силою объ­ек­тив­но­го, от их жела­ний не зави­ся­ще­го зако­на. Физи­че­ская сто­ро­на чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти все более <отры­ва­ет­ся от духов­ной>, а умствен­ный труд, пре­вра­ща­ясь все более в моно­поль­ную при­ви­ле­гию гос­под­ству­ю­щих клас­сов, совер­ша­ет­ся узким сло­ем интел­ли­ген­ции, тео­ре­ти­ков ex professo. Сюда вхо­дит и науч­ная и худо­же­ствен­ная дея­тель­ность.

Извест­но, что иде­а­лиз­мом это обсто­я­тель­ство было истол­ко­ва­но как факт, яко­бы дока­зы­ва­ю­щий сверх­прак­ти­че­ское про­ис­хож­де­ние и зна­че­ние тео­рии, созна­ния вооб­ще, как факт, яко­бы дока­зы­ва­ю­щий, что все чело­ве­че­ское в дея­тель­но­сти при­над­ле­жит сфе­ре мыш­ле­ния, а физи­че­ская сто­ро­на дея­тель­но­сти есть как раз то, что обще чело­ве­ку с любым живот­ным.

И для такой иллю­зии дей­стви­тель­но име­лись доста­точ­ные осно­ва­ния в реаль­ных фор­мах прак­ти­ки.

Дей­стви­тель­но, сти­хий­ное раз­де­ле­ние тру­да при­во­ди­ло к тому поло­же­нию, что физи­че­ский труд утра­чи­вал свое чело­ве­че­ское досто­ин­ство, пре­вра­ща­ясь в сред­ство для удо­вле­тво­ре­ния потреб­но­стей, лежа­щих вне само­го про­цес­са тру­да, а все чело­ве­че­ские опре­де­ле­ния дея­тель­но­сти акку­му­ли­ро­ва­лись в сре­де гос­под­ству­ю­щих клас­сов, дела­ясь моно­по­ли­ей интел­ли­ген­ции ex professo.

Впер­вые Маркс вскрыл путем тео­ре­ти­че­ско­го ана­ли­за тот факт, что ни физи­че­ский, ни умствен­ный труд в их изо­ли­ро­ван­но­сти не пред­став­ля­ют собою того, что фило­со­фия име­но­ва­ла «родо­вой дея­тель­но­стью чело­ве­ка», и что они оди­на­ко­во отчуж­ден­ные фор­мы этой дея­тель­но­сти обще­ствен­но­го чело­ве­ка, «рода».

Впер­вые Маркс вскрыл, что эти оди­на­ко­во отчуж­ден­ные, т. е. при­ну­ди­тель­но навя­зы­ва­е­мые инди­ви­дам, фор­мы раз­де­ле­ния тру­да, состав­ля­ют лишь в ито­ге, в резуль­та­те борь­бы, смысл кото­рой непо­ня­тен для ее участ­ни­ков, тот про­цесс изме­не­ния при­ро­ды обще­ствен­ным чело­ве­ком, кото­рый Маркс и назвал обще­ствен­ной прак­ти­че­ской дея­тель­но­стью, прак­ти­кой.

Обе эти реаль­ные (в клас­со­вом обще­стве) про­ти­во­по­лож­но­сти, на кото­рые рас­па­да­ет­ся прак­ти­ка в ее под­лин­ном зна­че­нии, вза­им­но друг дру­га обу­слов­ли­ва­ют, вза­им­но отра­жа­ют. При этом, есте­ствен­но, каж­дая сто­ро­на про­ти­во­ре­чия впра­ве вооб­ра­зить себя доми­ни­ру­ю­щей, ибо, дей­стви­тель­но, в каж­дой из них отра­же­на вся дру­гая.

Иде­а­лизм видел сущ­ность чело­ве­ка в созна­нии, в мыш­ле­нии, а прак­ти­че­ски-мате­ри­аль­ную дея­тель­ность счи­тал про­стой рабы­ней созна­ния, послуш­но реа­ли­зу­ю­щей в пред­ме­те те цели, кото­рые созна­ние, мысль про­ду­ци­ру­ет из себя, из сво­ей чистой сти­хии духа, — счи­тал про­стой дея­тель­но­стью опред­ме­чи­ва­ния гото­вых, созна­ни­ем поло­жен­ных целей.

Дру­гая сто­ро­на про­ти­во­ре­чия нашла сво­их тео­ре­ти­ков в лице вуль­гар­ных мате­ри­а­ли­стов типа Берн­штей­на.

Эта тео­рия, пола­га­ю­щая, что все новое содер­жа­ние добы­ва­ет­ся спер­ва сле­пой, сти­хий­ной, иду­щей на ощупь «прак­ти­кой», а тео­ре­ти­че­ское созна­ние лишь зад­ним чис­лом фик­си­ру­ет то, что «прак­ти­кой» уже добы­то. Поэто­му тео­рия, созна­тель­ность вооб­ще не име­ют по Берн­штей­ну ника­ко­го вли­я­ния на прак­ти­ку, отсю­да и лозунг: «дви­же­ние — всё, цель — ничто». Этим отри­ца­ет­ся как раз целе­на­прав­лен­ный харак­тер чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, т. е. ее созна­тель­ный харак­тер.

Созна­ние, тео­рия неспо­соб­ны при­вне­сти в «прак­ти­ку» ниче­го ново­го, ниче­го тако­го, чего «прак­ти­ка» уже не достиг­ла бы.

И в этой убо­гой «кон­цеп­ции», конеч­но, одно­бо­ко и скуд­но изоб­ра­же­но дей­стви­тель­ное поло­же­ние вещей, но такое поло­же­ние, кото­рое явля­ет­ся на деле лишь поверх­но­стью соот­но­ше­ния тео­рии и прак­ти­ки в эпо­ху анта­го­ни­сти­че­ских форм раз­де­ле­ния тру­да. Пре­вра­щая эмпи­рию непо­сред­ствен­но во «все­об­щее гно­сео­ло­ги­че­ское отно­ше­ние», вуль­гар­ный мате­ри­а­лизм, есте­ствен­но, под­во­дит гно­сео­ло­ги­че­скую базу все­го-навсе­го под бур­жу­аз­ные тео­рии, уве­ко­ве­чи­вая пре­хо­дя­щее отно­ше­ние, и не видит того, что ни такая «прак­ти­ка», ни такая тео­рия не явля­ют­ся тем, что марк­сизм назы­ва­ет высо­ким име­нем чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, чело­ве­че­ской обще­ствен­ной прак­ти­ки.

Таким обра­зом, и иде­а­лизм типа Геге­ля, пола­га­ю­щий все чело­ве­че­ское толь­ко в мыш­ле­нии, а все осталь­ные фор­мы дея­тель­но­сти рас­смат­ри­ва­ю­щий как про­из­вод­ные от мыш­ле­ния, и вуль­гар­ный мате­ри­а­лизм, пола­га­ю­щий, что все чело­ве­че­ское добы­ва­ет­ся сле­пым сти­хий­ным дви­же­ни­ем «прак­ти­ки», а мыш­ле­ние при­вхо­дит лишь зад­ним чис­лом и не игра­ет в самом дви­же­нии прак­ти­ки ров­но ника­кой роли в каче­стве целе­по­ла­га­ю­щей дея­тель­но­сти мыс­ли, тео­рии, — оди­на­ко­во явля­ют­ся тео­ре­ти­че­ским выра­же­ни­ем того реаль­но­го раз­ры­ва, внут­ри кото­ро­го в клас­со­вом обще­стве раз­ви­ва­ют­ся две сто­ро­ны чело­ве­че­ской прак­ти­ки в марк­сист­ском пони­ма­нии это­го сло­ва — физи­че­ский и умствен­ный труд.

Соглас­но марк­сист­ско­му пони­ма­нию эти две сто­ро­ны прак­ти­ки состав­ля­ют про­цесс ее дви­же­ния лишь в един­стве. Дру­гое дело, что это един­ство в раз­лич­ные эпо­хи осу­ществ­ля­ет­ся раз­лич­ны­ми путя­ми, в раз­лич­ных фор­мах. Но нет сомне­ния, что чело­ве­че­ская прак­ти­ка не может совер­шать­ся без созна­ния, так же как созна­ние не может совер­шать свое дело без прак­ти­ки, хотя в иные эпо­хи эту исти­ну чрез­вы­чай­но труд­но понять.

При капи­та­лиз­ме труд рабо­че­го у маши­ны обес­че­ло­ве­чи­ва­ет­ся и дей­стви­тель­но ста­но­вит­ся ничем не отли­ча­ю­щим­ся от дея­тель­но­сти живот­но­го. Но этот факт допол­ня­ет­ся и обу­слов­ли­ва­ет­ся дру­гим фак­том, а имен­но — тем, что на дру­гом полю­се акку­му­ли­ру­ют­ся все духов­ные потен­ции про­из­во­ди­тель­ной дея­тель­но­сти.

Отсю­да и рас­тет та иллю­зия, что все чело­ве­че­ское в тру­де суть духов­ное, и что физи­че­ский труд высту­па­ет как осно­ва и пред­по­сыл­ка интел­лек­ту­аль­но­го лишь в том смыс­ле, что избав­ля­ет извест­ный круг лиц от необ­хо­ди­мо­сти тра­тить все свое вре­мя на удо­вле­тво­ре­ние физи­че­ских потреб­но­стей. Отсю­да и полу­ча­ет­ся та иллю­зия, что чело­ве­че­ская (т. е. духов­ная) дея­тель­ность начи­на­ет­ся лишь там, где кон­ча­ет­ся живот­но­об­раз­ная, мате­ри­аль­но-прак­ти­че­ская, и что физи­че­ская сто­ро­на дея­тель­но­сти есть нечто абсо­лют­но без­раз­лич­ное для тео­ре­ти­зи­ро­ва­ния, столь же без­раз­лич­ное к содер­жа­нию созна­ния, как без­раз­ли­чен к нему тот состав воз­ду­ха, кото­рым дышит тео­ре­тик, как без­раз­ли­чен к нему покрой пла­тья тео­ре­ти­ка или фор­ма его носа. Физи­че­ский труд пред­став­ля­ет­ся такой же вне­вре­мен­ной, вне­исто­ри­че­ской пред­по­сыл­кой тео­ре­ти­зи­ро­ва­ния, как сам факт физи­че­ско­го суще­ство­ва­ния тео­ре­ти­ка. Интер­пре­ти­ру­е­мый так узко, физи­че­ский труд, непо­сред­ствен­но-мате­ри­аль­ная дея­тель­ность, конеч­но, не отри­ца­ет­ся никем из бур­жу­аз­ных идео­ло­гов в каче­стве «осно­вы и пред­по­сыл­ки» тру­да умствен­но­го…

В таком смыс­ле не отри­ца­ли его и Пла­тон с Ари­сто­те­лем. Раб, кре­пост­ной, про­ле­та­рий — их дея­тель­ность все­гда пред­по­ла­га­лась как необ­хо­ди­мая осно­ва и пред­по­сыл­ка умствен­но-тео­ре­ти­че­ской, худо­же­ствен­ной и т. п. «чело­ве­че­ской» дея­тель­но­сти, но как пред­по­сыл­ка вне­исто­ри­че­ская, такая же без­раз­лич­ная к содер­жа­нию умствен­ной дея­тель­но­сти, как без­раз­лич­на для содер­жа­ния той или иной тео­рии фор­ма носа и покрой костю­ма создав­ше­го ее тео­ре­ти­ка.

Марк­сизм отли­ча­ет­ся от тако­го пони­ма­ния роли тру­да вовсе не тем, что пони­ма­ет зна­че­ние его про­сто как «осно­вы» всех осталь­ных форм дея­тель­но­сти, а тем, что он содер­жа­ние обще­ствен­но­го тру­да, его фор­мы и зако­ны пони­ма­ет как то основ­ное содер­жа­ние, кото­рое осталь­ные фор­мы дея­тель­но­сти выра­жа­ют на свой манер и сво­им спо­со­бом.

Марк­сизм исхо­дит из того, что созер­ца­тель­но-тео­ре­ти­че­ское отно­ше­ние к при­ро­де не есть то пер­вое отно­ше­ние, в кото­рое чело­век к ней вста­ет. Созер­ца­ние, сле­до­ва­тель­но, не есть та пер­вая, ничем не обу­слов­лен­ная, кро­ме пред­ме­та, фор­ма непо­сред­ствен­но­го отра­же­ния при­ро­ды, а есть вто­рое, про­из­вод­ное от мате­ри­аль­но-прак­ти­че­ско­го отно­ше­ния к пред­ме­ту, кото­рое опре­де­ля­ет как самое голую воз­мож­ность тео­ре­ти­че­ско­го созер­ца­ния, так и пре­де­лы, в кото­рых пред­мет досту­пен созер­ца­нию.

Могут воз­ра­зить, что звезд­ное небо было откры­то созер­ца­нию древ­них гре­ков в той же самой пол­но­те, как и нам, как и пите­кан­тро­пу, и что созер­ца­ние Ари­сто­те­лем и Демо­кри­том звезд­но­го неба никак не было опо­сре­до­ван­но тру­дом рабов.

Это воз­ра­же­ние, одна­ко, само осно­ва­но на не марк­сист­ском, а на вуль­га­ри­за­тор­ском пони­ма­нии прак­ти­ки как осно­вы позна­ния, на том самом пони­ма­нии, кото­рое под «прак­ти­кой» разу­ме­ет чисто мате­ри­аль­ное изме­не­ние внеш­них форм пред­ме­та, а не все­об­щую гно­сео­ло­ги­че­скую кате­го­рию.

Чисто мате­ри­аль­ное изме­не­ние внеш­ней фор­мы пред­ме­та, конеч­но, вхо­дит в поня­тие прак­ти­ки, но послед­нее к нему не сво­дит­ся.

Прак­ти­ка даже в одно­сто­рон­нем ее пони­ма­нии опре­де­ля­ла все-таки созер­ца­ние Ари­сто­те­лем звезд — в том смыс­ле, что созда­ла для Ари­сто­те­ля воз­мож­ность сво­бод­но раз­ви­вать свой интел­лект, сво­бод­ное вре­мя для игры его духов­ных спо­соб­но­стей.

Эту сто­ро­ну дела так­же нель­зя не учи­ты­вать. Раб­ский труд дей­стви­тель­но опо­сре­до­вал при­ро­ду и созна­ние лишь в том огра­ни­чен­ном смыс­ле, что взял на себя чер­ную рабо­ту, изба­вив от нее интел­лект для созер­ца­ния таких вещей, кото­рые никак не явля­лись пред­ме­том непо­сред­ствен­но­го физи­че­ско­го тру­да.

Труд был опо­сре­ду­ю­щим зве­ном меж­ду при­ро­дой и мыс­лью Ари­сто­те­ля так­же еще и в том важ­ней­шем смыс­ле что он, имен­но он, создал в сво­ем лоне мыш­ле­ние как спо­соб­ность, кото­рая мог­ла затем уже быть обра­ще­на на пред­ме­ты иные, чем пред­ме­ты тру­да.

Преж­де чем духов­ный труд мог раз­де­лить­ся с физи­че­ским. он дол­жен был преж­де появить­ся, быть создан­ным внут­ри тру­да. И если про­ана­ли­зи­ро­вать пред­став­ле­ния древ­них о небес­ных явле­ни­ях, то ока­зы­ва­ет­ся, что чело­век видел в небе боль­ше, чем видит живот­ное, имен­но настоль­ко, насколь­ко он научил­ся изме­нять зем­ные пред­ме­ты, а имен­но: све­ти­ла — солн­це, луна и т. д. — рас­це­ни­ва­ют­ся как обра­щен­ные поло­стью к зем­ле чаши, как огонь; и это не мета­фо­ры, это — пред­став­ле­ние, кото­рое при­ни­ма­ет­ся как тож­де­ствен­ное пред­ме­ту.

Атом? С этим слож­нее, опо­сре­ду­ю­щих зве­ньев боль­ше — но их мож­но ука­зать. Это — пони­ма­ние того фак­та, что все пред­ме­ты, дан­ные чело­ве­ку, трех­мер­ны, име­ют фор­му, дви­жут­ся и т. д. Эти дей­стви­тель­но все­об­щие свой­ства рас­про­стра­ня­ют­ся в глубь мате­рии. То же, что эти­ми свой­ства­ми мысль атом и огра­ни­чи­ва­ет, — это уже при­над­ле­жит к чис­лу сла­бо­сти умо­зре­ния.

Но — и это важ­но — спо­соб­ность мыс­лить, будучи сфор­ми­ро­ван­ной внут­ри тру­да, мог­ла быть обра­ще­на и далее, чем труд, т. е. опе­ри­ро­вать с теми проч­ны­ми пред­став­ле­ни­я­ми, все­об­щая истин­ность кото­рых дока­за­на прак­ти­че­ски изме­ня­е­мы­ми пред­ме­та­ми, как все­об­щи­ми вооб­ще. То есть в пред­ме­тах, кото­рые не были изме­ня­е­мы чело­ве­ком, — ска­жем, звез­ды — чело­век мыс­лью был уже впра­ве пола­гать все­об­щие свой­ства вещей: чис­лен­ные, гео­мет­ри­че­ские, меха­ни­че­ские и т. п. свой­ства.

Если мыш­ле­ние ока­зы­ва­лось пости­га­ю­щим нечто, лежа­щее за пре­де­ла­ми прак­ти­ки в узком смыс­ле, оно это дела­ло лишь постоль­ку, посколь­ку научи­лось изме­нять вещи в прак­ти­ке, т. е. его содер­жа­ние было цели­ком опре­де­ле­но прак­ти­кой, тру­дом.

«Созер­ца­ние» же дава­ло Ари­сто­те­лю ту же самую кар­ти­ну, что и пите­кан­тро­пу. Что в нем сверх того, что в нем чело­ве­че­ско­го, — так это те же самые свой­ства, кото­рые были прак­ти­че­ски осво­е­ны в дру­гих пред­ме­тах. Эти мыс­ли отно­сят­ся мыс­лью так­же и к тем пред­ме­там, кои толь­ко созер­ца­ют­ся. «Чело­ве­че­ское» в созна­нии кон­ден­си­ру­ет­ся в речи и мыс­ли.

Так труд опо­сре­до­вал созер­ца­ние при­ро­ды гла­за­ми и голо­вой Ари­сто­те­ля.

Чем даль­ше, тем слож­нее. Кате­го­рии вопло­ща­ют в себе все богат­ство прак­ти­ки, и отыс­ки­вать каж­дый раз гене­зис того или ино­го умо­за­клю­че­ния было бы бес­плод­ным делом. Но все­гда мысль вопло­ща­ет лишь те отно­ше­ния, кото­рые обна­ру­жи­ли себя как все­об­щие в пре­де­лах прак­ти­ки. Это и есть логи­че­ские отно­ше­ния, логи­че­ские фор­мы зако­ны, кате­го­рии.

Сде­ла­ем из ска­зан­но­го выво­ды:

  1. Физи­че­ская, мате­ри­аль­ная сто­ро­на дея­тель­но­сти обще­ствен­но­го чело­ве­ка все­гда есть лишь одна сто­ро­на прак­ти­ки, пер­вая, опре­де­ля­ю­щая как воз­мож­ность, так и дей­стви­тель­ность умствен­ной, духов­ной сто­ро­ны дея­тель­но­сти. Одна­ко, взя­тая абстракт­но, одно­сто­ронне, эта прак­ти­ка все­гда со сво­ей сто­ро­ны обще­ствен­но опре­де­ле­на той целью, кото­рую ста­вит перед ней созна­ние. Поэто­му прак­ти­ка в ее все­об­щем смыс­ле не может быть опре­де­ле­на как един­ство раз­лич­ных сто­рон — умствен­ной и физи­че­ской, как целе­со­об­раз­ное изме­не­ние при­ро­ды.
  2. Толь­ко так истол­ко­ван­ная, прак­ти­ка может быть рас­це­не­на в каче­стве все­об­ще­го про­сто­го гно­сео­ло­ги­че­ско­го отно­ше­ния чело­ве­ка к при­ро­де, как осно­ва позна­ния и кри­те­рий исти­ны, как дви­же­ние, кото­рое без­услов­но из себя начи­на­ет и к себе воз­вра­ща­ет­ся. Огра­ни­чен­ная дея­тель­ность по изме­не­нию, по при­спо­соб­ле­нию пред­ме­тов при­ро­ды к потреб­но­стям обще­ствен­но­го чело­ве­ка допол­ня­ет­ся огра­ни­чен­ны­ми целя­ми, т. е. огра­ни­чен­ным осо­зна­ни­ем направ­ле­ния этой дея­тель­но­сти. И, наобо­рот, огра­ни­чен­ное пони­ма­ние осо­зна­ние объ­ек­тив­ных свойств пред­ме­та допол­ня­ет­ся огра­ни­чен­ным его исполь­зо­ва­ни­ем, «изме­не­ни­ем».
  1. Мате­ри­аль­но-прак­ти­че­ское изме­не­ние пред­ме­та и осо­зна­ние это­го изме­не­ния в фор­ме цели дей­ство­ва­ния допол­ня­ют и вза­им­но обу­слов­ли­ва­ют друг дру­га, а порознь взя­тые и мета­фи­зи­че­ски-про­ти­во­по­став­лен­ные друг дру­гу они не объ­яс­ня­ют про­цес­са само­дви­же­ния чело­ве­че­ско­го рода, прак­ти­ки. Поэто­му вопрос «где рань­ше появ­ля­ет­ся “новое’ — в созна­нии или в прак­ти­ке?» лишен науч­но­го смыс­ла, ибо в осно­ве это­го вопро­са лежит, под­ра­зу­ме­ва­ет­ся невер­ное пони­ма­ние «прак­ти­ки», как без­ду­хов­но­го, сле­по­го про­цес­са изме­не­ния внеш­них форм пред­ме­та, изме­не­ния на ощупь, а не изме­не­ния, пре­сле­ду­ю­ще­го опре­де­лен­ную, чело­ве­ком поло­жен­ную цель, т. е. каж­дый раз более или менее созна­тель­но­го изме­не­ния.
  2. Вуль­гар­ное, плос­кое пони­ма­ние «прак­ти­ки» поэто­му ока­зы­ва­ет­ся в рас­те­рян­но­сти, когда у клас­си­ков марк­сиз­ма кри­те­рий прак­ти­ки при­ла­га­ет­ся к таким вещам, кото­рые, вооб­ще гово­ря, мы физи­че­ски изме­нять не в силах. Напри­мер, в такое поня­тие «прак­ти­ки» никак не лезет аст­ро­но­ми­че­ское наблю­де­ние, одна­ко пря­мо вклю­чен­ное Лени­ным в поня­тие прак­ти­ки.

Никак не выве­дешь из него и тот факт, что прак­ти­ка не явля­ет­ся абсо­лют­ным кри­те­ри­ем. Ленин ука­зы­ва­ет, что прак­ти­ка под­твер­жда­ет или опро­вер­га­ет тео­рию не абсо­лют­но, а лишь в тех пре­де­лах, в кото­рых мы зада­лись целью ее про­ве­рить. И наобо­рот, тео­рия лишь в тех пре­де­лах может счи­тать­ся под­твер­жден­ной, в каких она про­ве­ре­на прак­ти­кой, и не боль­ше.

В кни­ге Рут­ке­ви­ча «Прак­ти­ка как осно­ва и кри­те­рий» вер­но отме­че­но, что «если люди, руко­вод­ству­ясь опре­де­лен­ной тео­ри­ей, не дости­га­ют постав­лен­ной цели, то это зна­чит, что или тео­рия лож­на, или надо искать ошиб­ку в тех отступ­ле­ни­ях от тео­рии, кото­рые были сде­ла­ны “по доро­ге”»[9].

Прак­ти­ка как кри­те­рий исти­ны вооб­ще испол­ня­ет свою роль толь­ко при том усло­вии, что рань­ше, чем мы прак­ти­че­ски вме­ши­ва­ем­ся в пред­мет­ный про­цесс, мы уже обла­да­ем каким-то тео­ре­ти­че­ским пред­став­ле­ни­ем о нем, и имен­но его про­ве­ря­ем. Насколь­ко пред­ска­зан­ные до прак­ти­ки резуль­та­ты, т. е. тео­ре­ти­че­ски поло­жен­ная цель, сов­па­ло с реаль­ным резуль­та­том, настоль­ко наши тео­ре­ти­че­ские пред­став­ле­ния были вер­ны, объ­ек­тив­ны, пред­мет­ны. Но роют настоль­ко, не боль­ше. Я и после про­вер­ки не буду знать, нет ли в пред­ме­те еще чего-то, неиз­вест­но­го мне. Но буду знать твер­до: то, что я ожи­дал в тео­рии и полу­чил на прак­ти­ке дей­стви­тель­но, объ­ек­тив­но при­над­ле­жит пред­ме­ту

Я, конеч­но, могу натолк­нуть­ся сле­по на какой-то новый, совер­шен­но непред­ви­ден­ный тео­ре­ти­че­ски резуль­тат сво­е­го вме­ша­тель­ства в объ­ек­тив­ный про­цесс. Но натолк­нув­шись, я по-преж­не­му столь же мало буду знать, что это такое, как и ранее. Для того что­бы понять и по жела­нию т. е. целе­со­об­раз­но вос­про­из­ве­сти этот резуль­тат, на кото­рый я наткнул­ся, я дол­жен соста­вить себе тео­ре­ти­че­ское пред­став­ле­ние о нем и вновь его про­ве­рить. толь­ко в том слу­чае, если я имею созна­ние о пред­ме­те, пред­став­ле­ние (вер­ное или невер­ное) о том, что он такое есть, я могу ска­зать, что этот пред­мет прак­ти­че­ски осво­ен мною.

Прак­ти­че­ское осво­е­ние пред­ме­та чело­ве­ком пред­по­ла­га­ет созна­ние; то есть чело­век лишь в том слу­чае осво­ил пред­мет прак­ти­че­ски, если он в ожи­да­нии полу­чил то, что ожи­дал.

Диа­лек­ти­ка осо­зна­ния пред­ме­та, каж­дый раз осо­зна­ния огра­ни­чен­но­го, с одной сто­ро­ны, и про­из­во­ди­мой на осно­ве это­го осо­зна­ния мате­ри­аль­ной дея­тель­но­сти, пре­сле­ду­ю­щей огра­ни­чен­ную цель, — эта диа­лек­ти­ка столь же раз­лич­ных, столь и тож­де­ствен­ных про­ти­во­по­лож­но­стей, в фор­ме кото­рых дви­жет­ся про­цесс чело­ве­че­ской прак­ти­ки, прак­ти­ки пони­ма­е­мой как целе­со­об­раз­ное изме­не­ние пред­ме­тов при­ро­ды обще­ствен­ным чело­ве­ком. Обя­за­тель­но целе­со­об­раз­ное.

Дру­гое дело, что целе­со­об­раз­ный харак­тер дея­тель­но­сти в конеч­ном ито­ге опре­де­лен мате­ри­аль­но-прак­ти­че­ски­ми потреб­но­стя­ми, что цель есть созна­тель­ное выра­же­ние «потреб­но­сти», тен­ден­ции само­го мате­ри­аль­но­го про­цес­са. Но это лишь в кон­це кон­цов.

В каж­дый же дан­ный момент чело­век в про­цес­се прак­ти­ки обла­да­ет созна­ни­ем; и имен­но с того момен­та, когда чело­век начи­на­ет пре­сле­до­вать зара­нее, в голо­ве выра­бо­тан­ную цель, его дея­тель­ность при­об­ре­та­ет чело­ве­че­ское досто­ин­ство и спе­ци­фи­ку, отли­чие от дея­тель­но­сти живот­но­го.

Совсем дру­гое дело, что чело­век, пре­сле­дуя огра­ни­чен­ную цель, доби­ва­ет­ся неожи­дан­но­го, не пред­ви­ден­но­го им резуль­та­та. Это осо­бен­но ярко высту­па­ет в сфе­ре обще­ствен­ных отно­ше­ний.

Но имен­но этот факт и не озна­ча­ет, соглас­но Энгель­су (см. «Роль тру­да»[10]), ниче­го ино­го, кро­ме того, что чело­век здесь еще дей­ству­ет подоб­но живот­но­му, что этот факт есть факт раз­ви­тия, ста­дия обособ­ле­ния чело­ве­ка из цар­ства бес­со­зна­тель­ной, сти­хий­ной дея­тель­но­сти, ста­дия пере­хо­да его в цар­ство сво­бо­ды, в цар­ство и мир чело­ве­ка, в цар­ство гос­под­ства над при­ро­дой.

Изме­не­ние при­ро­ды про­сто, без даль­ней­ших опре­де­ле­ний, в сво­ей абстракт­ной фор­ме есть дей­стви­тель­но вне­исто­ри­че­ская пред­по­сыл­ка созна­ния, общая нам с живот­ны­ми.

Чело­ве­че­ское изме­не­ние при­ро­ды, прак­ти­ка начи­на­ет­ся лишь там, где чело­век изме­ня­ет при­ро­ду целе­со­об­раз­но, на осно­ве позна­ния.

Позна­ние, воз­ни­кая вна­ча­ле дей­стви­тель­но на осно­ве сле­пой живот­но­об­раз­ной дея­тель­но­сти, ста­но­вит­ся, в свою оче­редь, осно­вой дея­тель­но­сти, и тем самым пре­вра­ща­ет эту послед­нюю в чело­ве­че­скую.

Когда созна­ние — пусть самое при­ми­тив­ное — воз­ник­ло, оно высту­па­ет в каче­стве той при­бав­ки над живот­ной дея­тель­но­стью, кото­рая и дела­ет эту дея­тель­ность чело­ве­че­ской, т. е. ста­но­вит­ся осно­вой чело­ве­че­ско­го в дея­тель­но­сти, а не оста­ет­ся все вре­мя про­из­вод­ным, вто­рым, при­хо­дя­щим в дея­тель­ность лишь зад­ним чис­лом, и пото­му без­раз­лич­ным для самой дея­тель­но­сти.

Напро­тив, оду­хо­тво­ряя дея­тель­ность, зада­вая ей опре­де­лен­ную зада­чу, созна­ние обрат­но воз­дей­ству­ет на мате­ри­аль­ную дея­тель­ность и под­ни­ма­ет ее на более высо­кую сту­пень. А эта достиг­ну­тая сту­пень опять ста­но­вит­ся исход­ной точ­кой даль­ней­ше­го дви­же­ния как прак­ти­ки, так и созна­ния. И каж­дый раз та сту­пень прак­ти­ки, кото­рая достиг­ну­та при посред­стве созна­ния, есть про­дукт опять же целе­на­прав­лен­ной, созна­тель­ной дея­тель­но­сти.

Созна­ние, целе­по­ла­га­ю­щая дея­тель­ность таким обра­зом ока­зы­ва­ет­ся все вре­мя неотъ­ем­ле­мым, даже в абстрак­ции, момен­том чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти. Как толь­ко мы абстра­ги­ру­ем­ся от нее, мы абстра­ги­ру­ем­ся от самой чело­ве­че­ской прак­ти­ки, воз­вра­ща­ясь к тому момен­ту, когда есть еще толь­ко живот­ная дея­тель­ность, абстракт­ная воз­мож­ность созна­ния и чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти. Как тако­вая, т. е. как целе­со­об­раз­ная, дея­тель­ность чело­ве­ка и есть исто­ри­че­ская осно­ва дви­же­ния позна­ния, в отли­чие от дея­тель­но­сти, про­сто явля­ю­щей­ся вне­исто­ри­че­ской, абстракт­ной осно­вой и воз­мож­но­стью воз­ник­но­ве­ния, но не раз­ви­тия позна­ния.

Прак­ти­ка, поня­тая так, един­ствен­но и может слу­жить исход­ным поня­ти­ем гно­сео­ло­гии. Гно­сео­ло­гия берет уже как дан­ное нали­чие созна­ния, созна­тель­но­го харак­те­ра дея­тель­но­сти. Без этой пред­по­сыл­ки гно­сео­ло­гия вооб­ще лиша­ет­ся пред­ме­та иссле­до­ва­ния. То есть в каче­стве пред­по­сыл­ки берет­ся тот факт, что чело­век начи­на­ет акт мате­ри­аль­но-прак­ти­че­ско­го изме­не­ния пред­ме­та, уже обла­дая каким-то, пусть огра­ни­чен­ным, пусть невер­ным, но созна­тель­ным пред­став­ле­ни­ем о цели изме­не­ния, о резуль­та­те, кото­рый он наде­ет­ся полу­чить посред­ством дея­тель­но­сти

Акт вме­ша­тель­ства чело­ве­ка в пред­мет при­во­дит его к про­ти­во­ре­чию реаль­но­го резуль­та­та с ожи­да­е­мым. Чело­век вынуж­ден изме­нять пер­во­на­чаль­ное, исход­ное пред­став­ле­ние настоль­ко, насколь­ко оно не сов­па­ло с ито­го­вым созер­ца­ни­ем. И наобо­рот, то, что в ожи­да­е­мом и реаль­ном пред­став­ле­нии сов­па­ло, чело­век име­ет пра­во счи­тать объ­ек­тив­но-истин­ным.

Если нет исход­но­го, како­го бы то ни было при­ми­тив­но­го, пред­став­ле­ния об ожи­да­е­мом резуль­та­те, о цели прак­ти­че­ско­го дей­ство­ва­ния, не было бы и дви­же­ния позна­ния. Ибо в созер­ца­нии чело­ве­ку было бы дано толь­ко налич­ное, еди­нич­ное в пред­ме­те, кото­рое ему не с чем срав­ни­вать, сопо­став­лять. Исчез­ло бы про­ти­во­ре­чие меж­ду ожи­да­е­мым и ито­го­вым пред­став­ле­ни­ем о пред­ме­те, и чело­век в каж­дый дан­ный момент был бы наце­ло опре­де­лен со сто­ро­ны эмпи­рии, т. е. ока­зал­ся чем-то пас­сив­ным, и его созна­ние, лишен­ное про­ти­во­ре­чия, ока­за­лось бы тож­де­ствен­ным созна­нию живот­но­го; то есть гос­по­ди­ном ока­за­лась бы при­ро­да, а чело­век — ее рабом. Исчез­ла бы дви­жу­щая сила прак­ти­ки, как актив­но­го отно­ше­ния к при­ро­де, как отно­ше­ния, в кото­ром чело­век над при­ро­дой гос­под­ству­ет — пусть пона­ча­лу в крайне огра­ни­чен­ной мере.

В «Роли тру­да» Энгельс рас­смат­ри­ва­ет имен­но это отно­ше­ние. «Все наше гос­под­ство над ней [над при­ро­дой] состо­ит в том, что мы, в отли­чие от всех дру­гих существ, уме­ем позна­вать ее зако­ны и пра­виль­но их при­ме­нять»[11]. То есть прак­ти­ка чело­ве­ка тем боль­ше отли­ча­ет­ся от дея­тель­но­сти живот­но­го, чем в боль­шей мере она созна­тель­на, чем в боль­шей мере чело­век уме­ет пред­ви­деть зара­нее послед­ствия сво­е­го вме­ша­тель­ства в объ­ек­тив­ный ход вещей.

А в тех пре­де­лах, в кото­рых его созна­ние не ухва­ты­ва­ет всех послед­ствий — ска­жем, обще­ствен­ных послед­ствий вве­де­ния новой про­из­во­ди­тель­ной силы, — чело­век высту­па­ет не сво­бод­но, не по-чело­ве­че­ски, а цели­ком подо­бен в этом смыс­ле живот­но­му, на кото­ро­го при­ро­да обру­ши­ва­ет­ся как нечто ему чуж­дое и враж­деб­ное.

Имен­но поэто­му Маркс назы­ва­ет клас­со­вую эру предыс­то­ри­ей чело­ве­че­ства[12], т. е. такой ста­ди­ей, где чело­век еще не окон­ча­тель­но обосо­бил­ся в цар­ство чело­ве­ка, в цар­ство сво­бо­ды. Это — лишь ата­визм, оста­ток нече­ло­ве­че­ско­го в чело­ве­ке, того живот­но­го, что он не успел еще, не смог пре­одо­леть в сво­ем раз­ви­тии.

Примечания

[1] Энгельс Ф. Диа­лек­ти­ка при­ро­ды, с. 185.

[2] Пись­мо Марк­са Энгель­су от 25 мар­та 1868 г., в кн.: Пись­ма о «Капи­та­ле», с. 141

[3] Диа­лек­ти­ка при­ро­ды, с. 184

[4] Там же.

[5] Маркс. К. К кри­ти­ке поли­ти­че­ской эко­но­мии, с 198

[6] Маркс. К. К кри­ти­ке поли­ти­че­ской эко­но­мии, с 212

[7] Кур­сив Ильен­ко­ва. Далее — кур­сив Марк­са

[8] Там же

[9] Рут­ке­вич М.Н. Прак­ти­ка — осно­ва позна­ния и кри­те­рий исти­ны. — М.: Гос­по­ли­т­из­дат, 1952, с. 145.

[10] «Роль тру­да в про­цес­се пре­вра­ще­ния обе­зья­ны в чело­ве­ка», очерк Энгель­са, вклю­чен­ный в «Диа­лек­ти­ку при­ро­ды»

[11] Энгельс Ф. Диа­лек­ти­ка при­ро­ды, с. 143. Кур­сив Ильен­ко­ва

[12] <См. пре­ди­сло­вие «К кри­ти­ке поли­ти­че­ской эко­но­мии»>

Scroll to top