ЛОГИКА И ДИАЛЕКТИКА

Эвальд Ильенков

Мы уже гово­ри­ли, что наи­бо­лее пря­мым путем к созда­нию диа­лек­ти­че­ской логи­ки явля­ет­ся умуд­рен­ное исто­ри­че­ским опы­том «повто­ре­ние прой­ден­но­го», повто­ре­ние дела Марк­са, Энгель­са, Лени­на, кри­ти­че­ски-мате­ри­а­ли­сти­че­ское пере­осмыс­ле­ние дости­же­ний, кото­ры­ми в обла­сти Боль­шой Логи­ки чело­ве­че­ство обя­за­но немец­кой клас­си­че­ской фило­со­фии кон­ца XVIII — нача­ла XIX века, тому пора­зи­тель­но­му по сво­ей ско­ро­сти про­цес­су духов­но­го созре­ва­ния, кото­рый отме­чен име­на­ми Кан­та, Фих­те, Шел­лин­га, Геге­ля.

«Дело логи­ки» пере­жи­ло здесь в крат­чай­шие исто­ри­че­ские сро­ки неви­дан­ный со вре­мен антич­но­сти взлет, отме­чен­ный и сам по себе столь напря­жен­ной внут­рен­ней диа­лек­ти­кой, что уже про­стое озна­ком­ле­ние с ним до сих пор вос­пи­ты­ва­ет диа­лек­ти­че­скую мысль.

Преж­де все­го сле­ду­ет отме­тить, что имен­но в немец­кой клас­си­че­ской фило­со­фии был ясно осо­знан и ост­ро выра­жен тот факт, что все про­бле­мы фило­со­фии как осо­бой нау­ки так или ина­че вра­ща­ют­ся вокруг вопро­са о том, что такое мыш­ле­ние и како­вы его вза­и­мо­от­но­ше­ния с внеш­ним миром. Пони­ма­ние это­го фак­та, вызре­вав­шее уже и ранее в систе­мах Декар­та и Лок­ка, Спи­но­зы и Лейб­ни­ца, здесь было пре­вра­ще­но в созна­тель­но уста­нов­лен­ную исход­ную точ­ку всех иссле­до­ва­ний, в основ­ной прин­цип кри­ти­че­ско­го пере­осмыс­ле­ния резуль­та­тов пред­ше­ству­ю­ще­го раз­ви­тия. Завер­шая в лице Кан­та более чем двух­сот­лет­ний цикл иссле­до­ва­ний, фило­со­фия всту­па­ла в прин­ци­пи­аль­но новый этап пони­ма­ния и реше­ния сво­их спе­ци­аль­ных про­блем.

Потреб­ность кри­ти­че­ски огля­деть и про­ана­ли­зи­ро­вать прой­ден­ный путь дик­то­ва­лась, конеч­но, не внут­рен­ни­ми нуж­да­ми самой фило­со­фии, не стрем­ле­ни­ем к завер­шен­но­сти и упо­ря­до­чен­но­сти, хотя сами­ми фило­со­фа­ми она и вос­при­ни­ма­лась имен­но так, а власт­ным дав­ле­ни­ем внеш­них обсто­я­тельств, кри­зис­ным, пред­ре­во­лю­ци­он­ным состо­я­ни­ем всей духов­ной куль­ту­ры. Напря­жен­ный кон­фликт идей во всех сфе­рах духов­ной жиз­ни, от поли­ти­ки до есте­ство­зна­ния, волей-нево­лей вовле­чен­но­го в идео­ло­ги­че­скую борь­бу, все настой­чи­вее побуж­дал фило­со­фию доко­пать­ся нако­нец до самых кор­ней и исто­ков про­ис­хо­дя­ще­го, понять, где таит­ся общая при­чи­на вза­им­ной враж­ды меж­ду людь­ми и иде­я­ми, най­ти и ука­зать людям разум­ный выход из создав­ше­го­ся поло­же­ния…

Кант был пер­вым, кто попы­тал­ся охва­тить в рам­ках еди­но­го пони­ма­ния все основ­ные про­ти­во­бор­ству­ю­щие прин­ци­пы мыш­ле­ния эпо­хи, при­бли­жав­шей­ся к сво­е­му ката­стро­фи­че­ско­му кру­ше­нию. Пыта­ясь объ­еди­нить и при­ми­рить эти прин­ци­пы внут­ри одной систе­мы, он поми­мо сво­ей воли толь­ко яснее обна­жа­ет суще­ство про­блем, нераз­ре­ши­мых с помо­щью испы­тан­ных, извест­ных фило­со­фии мето­дов.

Фак­ти­че­ское поло­же­ние вещей в нау­ке рису­ет­ся перед Кан­том в обра­зе вой­ны всех про­тив всех, в обра­зе того «есте­ствен­но­го» состо­я­ния, кото­рое он вслед за Гобб­сом (но толь­ко уже в при­ме­не­нии к нау­ке) харак­те­ри­зу­ет как состо­я­ние «бес­пра­вия и наси­лия». В таком состо­я­нии науч­ное мыш­ле­ние («разум») «может отсто­ять свои утвер­жде­ния и пре­тен­зии или обес­пе­чить их не ина­че как посред­ством вой­ны… В есте­ствен­ном состо­я­нии конец спо­ру кла­дет побе­да, кото­рой хва­лят­ся обе сто­ро­ны и за кото­рой боль­шей частью сле­ду­ет лишь непроч­ный мир, уста­нав­ли­ва­е­мый вме­шав­шим­ся в дело началь­ством…»[1].

Ина­че гово­ря, имен­но напря­жен­ная борь­ба меж­ду про­ти­во­бор­ству­ю­щи­ми прин­ци­па­ми, каж­дый из кото­рых раз­ви­ва­ет­ся в систе­му, пре­тен­ду­ю­щую на все­об­щее зна­че­ние и при­зна­ние, как раз и состав­ля­ет, по Кан­ту, «есте­ствен­ное» состо­я­ние чело­ве­че­ско­го мыш­ле­ния. Сле­до­ва­тель­но, «есте­ствен­ным», фак­ти­че­ским и оче­вид­ным состо­я­ни­ем мыш­ле­ния явля­ет­ся как раз диа­лек­ти­ка. Кант оза­бо­чен вовсе не тем, что­бы раз и навсе­гда устра­нить ее из жиз­ни разу­ма, т. е. из нау­ки, пони­ма­е­мой как неко­то­рое раз­ви­ва­ю­ще­е­ся целое, а лишь тем, что­бы най­ти нако­нец соот­вет­ствен­но «разум­ный» спо­соб раз­ре­ше­ния воз­ни­ка­ю­щих внут­ри нау­ки про­ти­во­ре­чий, дис­кус­сий, спо­ров, кон­флик­тов и анта­го­низ­мов. Может ли разум сам, без помо­щи «началь­ства», пре­одо­леть боль раз­ла­да? Эта ситу­а­ция и побуж­да­ет, как гово­рит Кант, «в кон­це кон­цов искать спо­кой­ствия в какой-нибудь кри­ти­ке это­го разу­ма и в зако­но­да­тель­стве, осно­вы­ва­ю­щем­ся на ней»[2].

Состо­я­ние веч­но­го кон­флик­та идей, враж­ды меж­ду тео­ре­ти­ка­ми пред­став­ля­ет­ся Кан­ту след­стви­ем того обсто­я­тель­ства, что «рес­пуб­ли­ка уче­ных» до сих пор не име­ет еди­но­го, систе­ма­ти­че­ски раз­ра­бо­тан­но­го и все­ми при­знан­но­го «зако­но­да­тель­ства», сво­е­го рода «кон­сти­ту­ции разу­ма», кото­рая поз­во­ли­ла бы искать раз­ре­ше­ние кон­флик­тов не на пути вой­ны «на уни­что­же­ние», а в сфе­ре веж­ли­во-ака­де­ми­че­ской дис­кус­сии, в фор­ме «про­цес­са», где каж­дая пар­тия чтит один и тот же «кодекс» логи­че­ских осно­во­по­ло­же­ний и, при­зна­вая в про­тив­ни­ке рав­но пра­во­моч­ную и рав­но ответ­ствен­ную перед ним сто­ро­ну, оста­ет­ся не толь­ко кри­тич­ной, но и само­кри­тич­ной, все­гда гото­вой при­знать свои соб­ствен­ные ошиб­ки и пре­гре­ше­ния про­тив логи­че­ско­го уста­ва. Этот иде­ал вза­и­мо­от­но­ше­ний меж­ду тео­ре­ти­ка­ми — а про­тив него труд­но что-либо воз­ра­зить и поныне — мая­чит перед Кан­том как цель всех его иссле­до­ва­ний.

Но тем самым в центр его вни­ма­ния попа­да­ет преж­де все­го та область, кото­рая тра­ди­ци­ей свя­зы­ва­ет­ся с ком­пе­тен­ци­ей логи­ки. Совер­шен­но оче­вид­ным для Кан­та был, с дру­гой сто­ро­ны, и тот факт, что логи­ка в том ее виде, в каком она суще­ство­ва­ла, ни в коей мере не мог­ла удо­вле­тво­рить назрев­ших потреб­но­стей, не мог­ла послу­жить ору­ди­ем ана­ли­за создав­шей­ся ситу­а­ции. Само наиме­но­ва­ние «логи­ка» к это­му вре­ме­ни ока­за­лось настоль­ко дис­кре­ди­ти­ро­ван­ным, что Гегель имел пол­ное осно­ва­ние гово­рить о все­об­щем и пол­ном пре­не­бре­же­нии к этой нау­ке, кото­рая на про­тя­же­нии «веков и тыся­че­ле­тий… столь же почи­та­лась, сколь она теперь пре­зи­ра­ет­ся»[3]. И толь­ко та глу­бо­кая рефор­ма, кото­рой логи­ка была под­верг­ну­та в тру­дах клас­си­ков немец­кой фило­со­фии, воз­вра­ти­ла ува­же­ние и досто­ин­ство само­му назва­нию нау­ки о мыш­ле­нии. Кант как раз и ока­зал­ся пер­вым, кто попы­тал­ся спе­ци­аль­но поста­вить и решить про­бле­му логи­ки на пути кри­ти­че­ско­го ана­ли­за ее содер­жа­ния и исто­ри­че­ских судеб. Тра­ди­ци­он­ный багаж логи­ки был постав­лен здесь впер­вые на очную став­ку с реаль­ны­ми про­цес­са­ми мыш­ле­ния в есте­ство­зна­нии и в обла­сти соци­аль­ных про­блем.

Преж­де все­го Кант задал­ся целью выявить и поды­то­жить те бес­спор­ные, ни у кого не вызы­ва­ю­щие сомне­ний исти­ны, кото­рые были сфор­му­ли­ро­ва­ны в рам­ках тра­ди­ци­он­ной логи­ки, хотя бы ими и пре­не­бре­га­ли за их баналь­ность. Кант попы­тал­ся, ины­ми сло­ва­ми, в соста­ве логи­ки выявить те «инва­ри­ан­ты», кото­рые оста­лись неза­тро­ну­ты­ми в ходе всех дис­кус­сий о при­ро­де мыш­ле­ния, длив­ших­ся на про­тя­же­нии сто­ле­тий и даже тыся­че­ле­тий, те поло­же­ния, кото­рые не ста­вил под сомне­ние никто: ни Декарт, ни Берк­ли, ни Спи­но­за, ни Лейб­ниц, ни Нью­тон, ни Гюй­генс — ни один тео­ре­ти­че­ски мыс­ля­щий инди­вид. Выде­лив в логи­ке этот «оста­ток», Кант убе­дил­ся, что оста­ет­ся не так уж мно­го — ряд совер­шен­но общих поло­же­ний, сфор­му­ли­ро­ван­ных, по суще­ству, уже Ари­сто­те­лем и его ком­мен­та­то­ра­ми.

С той точ­ки зре­ния, с кото­рой Кант рас­смат­ри­вал исто­рию логи­ки, ино­го выво­да сде­лать было и нель­зя: разу­ме­ет­ся, если искать в логи­ке лишь такие поло­же­ния, с кото­ры­ми оди­на­ко­во соглас­ны все — и Спи­но­за, и Берк­ли, и раци­о­на­лист-есте­ство­ис­пы­та­тель, и тео­ло­ги­зи­ру­ю­щий поп, а все их раз­но­гла­сия выно­сить за скоб­ки, то внут­ри ско­бок ниче­го ино­го и не оста­нет­ся. Ниче­го, кро­ме тех совер­шен­но общих пред­став­ле­ний о мыш­ле­нии, кото­рые каза­лись бес­спор­ны­ми для всех людей, мыс­лив­ших в опре­де­лен­ной тра­ди­ции. Нали­цо, таким обра­зом, чисто эмпи­ри­че­ское обоб­ще­ние, гла­ся­щее, соб­ствен­но, лишь то, что до сих пор ни один из тео­ре­ти­ков, зани­мав­ших­ся мыш­ле­ни­ем, не оспа­ри­вал ряда утвер­жде­ний. Вер­ны ли, одна­ко, эти поло­же­ния сами по себе, или они суть лишь обще­рас­про­стра­нен­ные и обще­при­ня­тые иллю­зии, из дан­ных утвер­жде­ний не вычи­та­ешь.

Да, все тео­ре­ти­ки до сих пор мыс­ли­ли (или хотя бы толь­ко ста­ра­лись мыс­лить) в согла­сии с рядом пра­вил. Тако­ва мораль, кото­рую отсю­да мож­но извлечь. Кант, одна­ко, пре­вра­ща­ет чисто эмпи­ри­че­ское обоб­ще­ние в тео­ре­ти­че­ское (т. е. во все­об­щее и необ­хо­ди­мое) суж­де­ние о пред­ме­те логи­ки вооб­ще, о закон­ных гра­ни­цах ее пред­ме­та: «Гра­ни­цы же логи­ки совер­шен­но точ­но опре­де­ля­ют­ся тем, что она есть нау­ка, обсто­я­тель­но изла­га­ю­щая и стро­го дока­зы­ва­ю­щая одни толь­ко фор­маль­ные пра­ви­ла вся­ко­го мыш­ле­ния…»[4] «Фор­маль­ные» озна­ча­ет здесь — совер­шен­но неза­ви­си­мые от того, как имен­но пони­ма­ет­ся мыш­ле­ние, его про­ис­хож­де­ние и цели, его отно­ше­ния к дру­гим спо­соб­но­стям чело­ве­ка и к внеш­не­му миру и т. д. и т. п., т. е. неза­ви­си­мо от того, как реша­ет­ся вопрос о «внеш­них» усло­ви­ях, внут­ри кото­рых осу­ществ­ля­ет­ся мыш­ле­ние по пра­ви­лам, от мета­фи­зи­че­ских, пси­хо­ло­ги­че­ских, антро­по­ло­ги­че­ских и про­чих сооб­ра­же­ний. Кант объ­яв­ля­ет такие пра­ви­ла абсо­лют­но вер­ны­ми и все­об­ще­обя­за­тель­ны­ми для мыш­ле­ния вооб­ще, «без­раз­лич­но, апри­ор­ное оно или эмпи­ри­че­ское… како­вы его про­ис­хож­де­ние и пред­мет и встре­ча­ет ли оно слу­чай­ные или есте­ствен­ные пре­пят­ствия в нашей душе [Gemüt]»[5].

Очер­тив таким обра­зом гра­ни­цы логи­ки («сво­и­ми успе­ха­ми логи­ка обя­за­на опре­де­лен­но­сти сво­их гра­ниц, бла­го­да­ря кото­рой она впра­ве и даже долж­на отвлечь­ся от всех объ­ек­тов позна­ния и раз­ли­чий меж­ду ними…»[6]), Кант тща­тель­но иссле­ду­ет ее прин­ци­пи­аль­ные воз­мож­но­сти. Ком­пе­тен­ция ее ока­зы­ва­ет­ся весь­ма узкой. В силу ука­зан­ной фор­маль­но­сти она по необ­хо­ди­мо­сти остав­ля­ет без вни­ма­ния раз­ли­чия стал­ки­ва­ю­щих­ся в дис­кус­сии пред­став­ле­ний и оста­ет­ся абсо­лют­но ней­траль­ной не толь­ко, ска­жем, в спо­ре Лейб­ни­ца с Юмом, но и в спо­ре умно­го чело­ве­ка с дура­ком, если толь­ко дурак «пра­виль­но» изла­га­ет невесть отку­да и как попав­шее в его голо­ву пред­став­ле­ние, пусть самое несу­раз­ное и неле­пое. Ее пра­ви­ла тако­вы, что она обя­за­на любой неле­пи­це выне­сти логи­че­ское оправ­да­ние, лишь бы неле­пи­ца не про­ти­во­ре­чи­ла себе самой. Соглас­ная с самой собою глу­пость долж­на сво­бод­но про­хо­дить сквозь филь­тры общей логи­ки.

Кант спе­ци­аль­но под­чер­ки­ва­ет, что «общая логи­ка не содер­жит и не может содер­жать ника­ких пред­пи­са­ний для спо­соб­но­сти суж­де­ния»[7] как уме­ния «под­во­дить под пра­ви­ла, т. е. раз­ли­чать, под­чи­не­но ли нечто дан­но­му пра­ви­лу… или нет»[8]. Поэто­му самое твер­дое зна­ние пра­вил вооб­ще (в том чис­ле и пра­вил общей логи­ки) вовсе не гаран­ти­ру­ет без­оши­боч­но­сти их при­ме­не­ния. Посколь­ку же «отсут­ствие спо­соб­но­сти суж­де­ния есть, соб­ствен­но, то, что назы­ва­ют глу­по­стью», и посколь­ку «про­тив это­го недо­стат­ка нет лекар­ства»[9], постоль­ку общая логи­ка не может высту­пать не толь­ко в каче­стве «орга­но­на» (ору­дия, инстру­мен­та) дей­стви­тель­но­го позна­ния, но даже и в каче­стве «кано­на» его — в каче­стве кри­те­рия про­вер­ки гото­во­го зна­ния.

Для чего же она в таком слу­чае вооб­ще нуж­на? Исклю­чи­тель­но для про­вер­ки на пра­виль­ность так назы­ва­е­мых ана­ли­ти­че­ских суж­де­ний, т. е., в кон­це кон­цов, актов сло­вес­но­го изло­же­ния гото­вых, уже име­ю­щих­ся в голо­ве пред­став­ле­ний, каки­ми бы неле­пы­ми и глу­пы­ми сами по себе эти пред­став­ле­ния ни были, кон­ста­ти­ру­ет Кант в пол­ном согла­сии с Бэко­ном, Декар­том и Лейб­ни­цем. Про­ти­во­ре­чие меж­ду поня­ти­ем (т. е. стро­го опре­де­лен­ным пред­став­ле­ни­ем) и опы­том, фак­та­ми (их опре­де­ле­ни­я­ми) пред­став­ля­ет собою ситу­а­цию, по пово­ду кото­рой общая логи­ка выска­зы­вать­ся не име­ет пра­ва, ибо тут речь идет уже об акте под­ве­де­ния фак­тов под опре­де­ле­ния поня­тия, а не о рас­кры­тии того смыс­ла, кото­рый зара­нее в поня­тии заклю­чен. (Напри­мер, если я убеж­ден, что «все лебе­ди белы», то, уви­дев пти­цу, по всем при­зна­кам, кро­ме цве­та, тож­де­ствен­ную мое­му пред­став­ле­нию о лебе­де, я ока­зы­ва­юсь перед труд­но­стью, раз­ре­шить кото­рую общая логи­ка мне помочь не может уже ничем. Ясно одно, что под мое поня­тие «лебедь» эта пти­ца не под­во­дит­ся без про­ти­во­ре­чия и я обя­зан ска­зать: она не лебедь. Если же я ее при­знаю лебе­дем, то про­ти­во­ре­чие меж­ду поня­ти­ем и фак­том пре­вра­тит­ся уже в про­ти­во­ре­чие меж­ду опре­де­ле­ни­я­ми поня­тия, ибо субъ­ект суж­де­ния (лебедь) будет опре­де­лен через два вза­и­мо­ис­клю­ча­ю­щих пре­ди­ка­та — «белый» и «не белый». А это уже недо­пу­сти­мо и рав­но­силь­но при­зна­нию, что мое исход­ное поня­тие было опре­де­ле­но непра­виль­но, что его надо изме­нить, дабы устра­нить про­ти­во­ре­чие.)

Так что вся­кий раз, когда воз­ни­ка­ет вопрос, под­во­дит­ся дан­ный факт под дан­ное поня­тие или нет, появ­ле­ние про­ти­во­ре­чия вовсе не может рас­смат­ри­вать­ся как пока­за­тель вер­но­сти или невер­но­сти суж­де­ния. Суж­де­ние может ока­зать­ся вер­ным имен­но пото­му, что про­ти­во­ре­чие в дан­ном слу­чае раз­ру­ша­ет исход­ное поня­тие, обна­ру­жи­ва­ет его про­ти­во­ре­чи­вость, а зна­чит, и лож­ность… Поэто­му-то и нель­зя без­дум­но при­ме­нять кри­те­рий общей логи­ки там, где речь идет об опыт­ных суж­де­ни­ях, об актах под­ве­де­ния фак­тов под опре­де­ле­ния поня­тия, об актах кон­кре­ти­за­ции исход­но­го поня­тия через дан­ные опы­та. Ведь в таких суж­де­ни­ях исход­ное поня­тие не про­сто разъ­яс­ня­ет­ся, а попол­ня­ет­ся новы­ми опре­де­ле­ни­я­ми. Тут про­ис­хо­дит син­тез, при­со­еди­не­ние опре­де­ле­ний, а не ана­лиз, т. е. разъ­еди­не­ние уже име­ю­ще­го­ся опре­де­ле­ния на подроб­но­сти.

Суж­де­ния опы­та, все без исклю­че­ния, име­ют син­те­ти­че­ский харак­тер. Поэто­му появ­ле­ние про­ти­во­ре­чия в соста­ве тако­го суж­де­ния — есте­ствен­ный и неиз­беж­ный фено­мен в про­цес­се уточ­не­ния поня­тий в согла­сии с дан­ны­ми опы­та.

Ина­че гово­ря, для спо­соб­но­сти суж­де­ния общая логи­ка не име­ет пра­ва давать реко­мен­да­ций, ибо сия спо­соб­ность впра­ве под­во­дить под опре­де­ле­ния поня­тия такие фак­ты, кото­рые этим опре­де­ле­ни­ям пря­мо и непо­сред­ствен­но про­ти­во­ре­чат.

Любое эмпи­ри­че­ское поня­тие все­гда нахо­дит­ся поэто­му под угро­зой опро­вер­же­ния со сто­ро­ны опы­та, со сто­ро­ны пер­во­го же попав­ше­го­ся на гла­за фак­та. Сле­до­ва­тель­но, суж­де­ние чисто эмпи­ри­че­ско­го харак­те­ра, т. е. такое, где субъ­ек­том высту­па­ет эмпи­ри­че­ски дан­ный, чув­ствен­но созер­ца­е­мый пред­мет или объ­ект (напри­мер, то же суж­де­ние о лебе­дях), вер­но и пра­виль­но лишь с обя­за­тель­ной ого­вор­кой: «Белы все лебе­ди, до сих пор побы­вав­шие в поле наше­го опы­та». Такое суж­де­ние бес­спор­но, ибо оно и не пре­тен­ду­ет на отно­ше­ние к тем еди­нич­ным вещам того же само­го рода, кото­рых мы еще не успе­ли пови­дать. И даль­ней­ший опыт впра­ве кор­рек­ти­ро­вать наши опре­де­ле­ния, менять пре­ди­ка­ты суж­де­ния.

С подоб­ны­ми труд­но­стя­ми дей­стви­тель­но посто­ян­но стал­ки­ва­ет­ся и все­гда будет стал­ки­вать­ся наше тео­ре­ти­че­ское позна­ние.

Но если так, если нау­ка раз­ви­ва­ет­ся толь­ко через посто­ян­ное сопо­став­ле­ние поня­тий с фак­та­ми, через посто­ян­ный и нико­гда не завер­ша­ю­щий­ся про­цесс раз­ре­ше­ния вновь и вновь воз­ни­ка­ю­ще­го здесь кон­флик­та, то сра­зу же ост­ро вста­ет про­бле­ма науч­но-тео­ре­ти­че­ско­го поня­тия. Отли­ча­ет­ся ли науч­но-тео­ре­ти­че­ское обоб­ще­ние (поня­тие), пре­тен­ду­ю­щее на все­общ­ность и необ­хо­ди­мость, от любо­го эмпи­ри­че­ски-индук­тив­но­го «обоб­ще­ния»? (Слож­но­сти, здесь воз­ни­ка­ю­щие, ост­ро­ум­но обри­со­вал сто­ле­ти­ем поз­же Б. Рас­сел в виде забав­ной прит­чи: живет в курят­ни­ке кури­ца, каж­дый день при­хо­дит хозя­ин, при­но­сит ей зер­ны­шек покле­вать, кури­ца, несо­мнен­но, сде­ла­ет отсю­да вывод: появ­ле­ние хозя­и­на свя­за­но с появ­ле­ни­ем зер­ны­шек. Но в один пре­крас­ный день хозя­ин явит­ся в курят­ник не с зер­ныш­ка­ми, а с ножом, чем убе­ди­тель­но и дока­жет кури­це, что ей не меша­ло бы иметь более тон­кое пред­став­ле­ние о путях науч­но­го обоб­ще­ния…)

Ина­че гово­ря, воз­мож­ны ли такие обоб­ще­ния, кото­рые, хотя и сде­ла­ны на осно­ве лишь фраг­мен­тар­но­го опы­та отно­си­тель­но дан­но­го объ­ек­та, могут тем не менее пре­тен­до­вать на роль поня­тий, обес­пе­чи­ва­ю­щих науч­ное пред­ви­де­ние, т. е. быть с гаран­ти­ей «экс­тра­по­ли­ро­ва­ны» и на буду­щий опыт отно­си­тель­но того же само­го объ­ек­та (учи­ты­вая, разу­ме­ет­ся, вли­я­ние всех раз­но­об­раз­ных усло­вий, внут­ри кото­рых он может в буду­щем наблю­дать­ся)? Воз­мож­ны ли поня­тия, выра­жа­ю­щие не толь­ко и не про­сто более или менее слу­чай­ные общие при­зна­ки, могу­щие в дру­гом месте и в дру­гое вре­мя и отсут­ство­вать, а самое «суще­ство», самую «при­ро­ду» дан­но­го рода объ­ек­тов, закон их суще­ство­ва­ния? То есть воз­мож­ны ли такие опре­де­ле­ния, при отсут­ствии кото­рых отсут­ству­ет (невоз­мо­жен и немыс­лим) и сам объ­ект дан­но­го поня­тия, а име­ет­ся уже дру­гой объ­ект, кото­рый имен­но поэто­му не пра­во­мо­чен ни под­твер­дить, ни опро­вер­гать опре­де­ле­ния дан­но­го поня­тия? (Как, напри­мер, рас­смот­ре­ние квад­ра­тов или тре­уголь­ни­ков не име­ет ника­ко­го отно­ше­ния к наше­му пони­ма­нию свойств окруж­но­сти или эллип­са, посколь­ку в опре­де­ле­ния поня­тия «окруж­ность» вхо­дят толь­ко такие пре­ди­ка­ты, кото­рые стро­го опи­сы­ва­ют гра­ни­цы дан­но­го рода фигур, гра­ни­цы, кото­рые нель­зя пере­сту­пить, не пере­хо­дя в дру­гой род.) Поня­тие, ста­ло быть, пред­по­ла­га­ет такие «пре­ди­ка­ты», устра­нить кото­рые (без устра­не­ния само­го объ­ек­та дан­но­го поня­тия) не может ника­кой буду­щий, «вся­кий воз­мож­ный», по тер­ми­но­ло­гии Кан­та, опыт.

Так и воз­ни­ка­ет кан­тов­ское раз­ли­чие чисто эмпи­ри­че­ских и науч­но-тео­ре­ти­че­ских обоб­ще­ний. Опре­де­ле­ния поня­тий долж­ны харак­те­ри­зо­вать­ся все­общ­но­стью и необ­хо­ди­мо­стью, т. е. долж­ны быть зада­ны так, что­бы их не мог опро­верг­нуть ника­кой буду­щий опыт.

Науч­но-тео­ре­ти­че­ские обоб­ще­ния и суж­де­ния, в отли­чие от чисто эмпи­ри­че­ских, во вся­ком слу­чае, пре­тен­ду­ют на все­общ­ность и необ­хо­ди­мость (как бы ни объ­яс­нять мета­фи­зи­че­ские, пси­хо­ло­ги­че­ские или антро­по­ло­ги­че­ские осно­ва­ния такой пре­тен­зии), на то, что они могут быть под­твер­жде­ны опы­том всех людей, нахо­дя­щих­ся в здра­вом уме, и не могут быть этим опы­том опро­верг­ну­ты. Ина­че вся нау­ка име­ла бы не боль­ше цены, чем вос­кли­ца­ния дура­ка из интер­на­ци­о­наль­ной прит­чи, кото­рый кста­ти и некста­ти про­из­но­сит сен­тен­ции, умест­ные и оправ­дан­ные лишь в стро­го ого­во­рен­ных обсто­я­тель­ствах («тас­кать вам — не пере­тас­кать» и т. п.), т. е. без­дум­но выда­ет суж­де­ние, при­ме­ни­мое лишь к сугу­бо част­но­му слу­чаю, за абсо­лют­но-все­об­щее, вер­ное в любом дру­гом слу­чае, в любых усло­ви­ях места и вре­ме­ни…

Науч­но-тео­ре­ти­че­ское обоб­ще­ние (и суж­де­ние, свя­зу­ю­щее два или более обоб­ще­ния) обя­за­но ука­зать не толь­ко опре­де­ле­ние поня­тия, но и всю пол­но­ту усло­вий его при­ме­ни­мо­сти, все­общ­но­сти и необ­хо­ди­мо­сти. Но тут-то и вся труд­ность. Можем ли мы кате­го­ри­че­ски уста­но­вить, что пере­чис­ли­ли весь ряд необ­хо­ди­мых усло­вий? Можем ли мы быть уве­ре­ны, что вклю­чи­ли в этот ряд толь­ко дей­стви­тель­но необ­хо­ди­мые усло­вия? А может быть, мы вклю­чи­ли в него лиш­ние, не без­услов­но необ­хо­ди­мые?

Кант и этот вопрос остав­ля­ет откры­тым. И он прав, посколь­ку тут все­гда таит­ся воз­мож­ность ошиб­ки. В самом деле, сколь­ко раз нау­ка при­ни­ма­ла част­ное за все­об­щее. Во вся­ком слу­чае, ясно, что «общая», т. е. чисто фор­маль­ная, логи­ка и тут не име­ет пра­ва фор­му­ли­ро­вать пра­ви­ло, поз­во­ля­ю­щее отли­чить про­сто общее от все­об­ще­го; то, что наблю­да­лось до сих пор, от того, что будет наблю­дать­ся и впредь, как бы дол­го ни про­дол­жал­ся наш опыт и какие бы широ­кие обла­сти фак­тов он ни охва­тил. Для пра­вил общей логи­ки суж­де­ние типа «все лебе­ди белы» ров­но ничем не отли­ча­ет­ся от суж­де­ний типа «все тела при­ро­ды про­тя­жен­ны», ибо раз­ни­ца здесь заклю­ча­ет­ся не в фор­ме, а исклю­чи­тель­но в содер­жа­нии и про­ис­хож­де­нии поня­тий, вхо­дя­щих в состав суж­де­ния. Пер­вое — эмпи­рич­но и сохра­ня­ет пол­ную силу лишь по отно­ше­нию к уже про­тек­ше­му опы­ту (по тер­ми­но­ло­гии Кан­та, оно вер­но лишь «апо­сте­ри­о­ри»), вто­рое же пре­тен­ду­ет на боль­шее, на спра­вед­ли­вость и по отно­ше­нию к буду­ще­му, ко вся­ко­му воз­мож­но­му опы­ту отно­си­тель­но тел при­ро­ды (в той же тер­ми­но­ло­гии, оно вер­но «апри­о­ри», зара­нее, до про­вер­ки опы­том). Мы поче­му-то убеж­де­ны (а нау­ка при­да­ет наше­му убеж­де­нию харак­тер апо­дик­ти­че­ско­го утвер­жде­ния), что, сколь­ко бы мы ни носи­лись в про­сто­рах кос­мо­са и как бы глу­бо­ко в нед­ра мате­рии ни забра­лись, мы нико­гда и нигде не встре­тим «тела при­ро­ды», опро­вер­га­ю­ще­го это наше убеж­де­ние, — «непро­тя­жен­но­го тела».

Поче­му? Пото­му, что непро­тя­жен­ных тел в при­ро­де быть не может? Отве­чать так, гово­рит Кант, было бы неосмот­ри­тель­но. Тут мы можем ска­зать толь­ко сле­ду­ю­щее: если даже в соста­ве бес­ко­неч­но­го уни­вер­су­ма такие уди­ви­тель­ные тела и суще­ству­ют, то они, во вся­ком слу­чае, в поле наше­го зре­ния, в поле наше­го опы­та попасть нико­гда не смо­гут. А если и смо­гут, то и они будут вос­при­ня­ты нами как про­тя­жен­ные или же вооб­ще никак не будут вос­при­ня­ты. Так уж устро­е­ны наши орга­ны вос­при­я­тия, что спо­соб­ны вос­при­ни­мать вещи толь­ко под фор­мой про­стран­ства, толь­ко как про­тя­жен­ные и про­дол­жа­ю­щи­е­ся (под фор­мой вре­ме­ни).

Может стать­ся, что они и «сами по себе» (an sich) тако­вы, — это­го Кант не счи­та­ет воз­мож­ным отри­цать, так же как и утвер­ждать. Но «для нас» они тако­вы и ины­ми быть не могут, ибо в про­тив­ном слу­чае они вооб­ще не могут быть вклю­че­ны в наш опыт, сде­лать­ся объ­ек­та­ми опы­та, а пото­му и послу­жить осно­ва­ни­ем для науч­ных суж­де­ний и поло­же­ний, для мате­ма­ти­ки, физи­ки, химии и дру­гих дис­ци­плин.

Про­стран­ствен­но-вре­мен­ные опре­де­ле­ния вещей (спо­со­бы их мате­ма­ти­че­ско­го опи­са­ния) тем самым и выво­дят­ся из-под угро­зы опро­вер­же­ния со сто­ро­ны вся­ко­го воз­мож­но­го опы­та, ибо они как раз и вер­ны при усло­вии (или «под усло­ви­я­ми») воз­мож­но­сти само­го это­го опы­та.

Как тако­вые, все тео­ре­ти­че­ские поло­же­ния (т. е. все суж­де­ния, свя­зу­ю­щие два и более опре­де­ле­ния) обре­та­ют все­об­щий и необ­хо­ди­мый харак­тер и уже не нуж­да­ют­ся в под­твер­жде­нии со сто­ро­ны опы­та. Поэто­му-то все тео­ре­ти­че­ские поло­же­ния Кант и опре­де­ля­ет как апри­ор­но-син­те­ти­че­ские суж­де­ния. Имен­но в силу тако­го их харак­те­ра мы и можем быть вполне уве­ре­ны, что не толь­ко на нашей греш­ной зем­ле, а и на любой дру­гой пла­не­те 2×2 будет рав­но 4, а не 5 или 6, диа­го­наль квад­ра­та будет так же несо­из­ме­ри­ма с его сто­ро­ной, а в любом угол­ке Все­лен­ной будут так же, как и в иссле­до­ван­ном нами, соблю­дать­ся зако­ны Гали­лея, Нью­то­на и Кепле­ра… Ибо в соста­ве таких поло­же­ний свя­зу­ют­ся (син­те­зи­ру­ют­ся) толь­ко и исклю­чи­тель­но все­об­щие и необ­хо­ди­мые (в выше разъ­яс­нен­ном смыс­ле сло­ва) опре­де­ле­ния, пре­ди­ка­ты поня­тия.

Но если глав­ной про­бле­мой, с кото­рой стал­ки­ва­ет­ся нау­ка, ока­зы­ва­ют­ся вовсе не ана­ли­ти­че­ские, а как раз син­те­ти­че­ские суж­де­ния, а общая логи­ка пра­во­моч­на судить лишь ана­ли­ти­че­скую пра­виль­ность, то неиз­беж­ным ста­но­вит­ся вывод, что кро­ме общей логи­ки долж­на суще­ство­вать и спе­ци­аль­ная логи­ка, име­ю­щая дело лишь с тео­ре­ти­че­ским при­ме­не­ни­ем интел­лек­та, с пра­ви­ла­ми про­из­вод­ства тео­ре­ти­че­ских (по тер­ми­но­ло­гии Кан­та, апри­ор­но-син­те­ти­че­ских) суж­де­ний — суж­де­ний, кото­рые мы впра­ве рас­це­ни­вать как все­об­щие, необ­хо­ди­мые и пото­му как объ­ек­тив­ные. «…Если у нас есть осно­ва­ние счи­тать суж­де­ние необ­хо­ди­мо общезна­чи­мым… то мы долж­ны при­зна­вать его и объ­ек­тив­ным, т. е. выра­жа­ю­щим не толь­ко отно­ше­ние вос­при­я­тия к субъ­ек­ту, но и свой­ство пред­ме­та; в самом деле, на каком осно­ва­нии суж­де­ния дру­гих долж­ны были бы необ­хо­ди­мо согла­со­вать­ся с моим, если бы не было един­ства пред­ме­та, к кото­ро­му все они отно­сят­ся и кото­ро­му они долж­ны соот­вет­ство­вать, а пото­му согла­со­вать­ся так­же и меж­ду собой»[10].

Мы, прав­да, еще ниче­го не зна­ем о пред­ме­те самом по себе, т. е. вне опы­та всех людей вооб­ще, но что в опы­те всех насто­я­щих и буду­щих людей, орга­ни­зо­ван­ных так же, как и мы, он будет обя­за­тель­но выгля­деть точ­но так же (а пото­му любой чело­век может про­ве­рить спра­вед­ли­вость наше­го суж­де­ния) — за это тео­ре­ти­че­ское суж­де­ние обя­за­но пору­чить­ся.

Отсю­да Кант и дела­ет вывод, что долж­на суще­ство­вать логи­ка (или, точ­нее, раз­дел логи­ки), спе­ци­аль­но трак­ту­ю­щая о прин­ци­пах и пра­ви­лах тео­ре­ти­че­ско­го при­ме­не­ния мыш­ле­ния или об усло­ви­ях при­ме­не­ния пра­вил общей логи­ки к реше­нию спе­ци­аль­но-тео­ре­ти­че­ских задач, к актам про­из­вод­ства все­об­щих, необ­хо­ди­мых и тем самым объ­ек­тив­ных суж­де­ний. Такая логи­ка уже не име­ет пра­ва, в отли­чие от общей, игно­ри­ро­вать раз­ни­цу меж­ду зна­ни­я­ми (пред­став­ле­ни­я­ми) по их содер­жа­нию и про­ис­хож­де­нию. Она может и долж­на слу­жить доста­точ­ным кано­ном (если и не орга­но­ном) для мыш­ле­ния, пре­тен­ду­ю­ще­го на все­общ­ность и необ­хо­ди­мость сво­их выво­дов, обоб­ще­ний и поло­же­ний. Кант при­сва­и­ва­ет ей назва­ние транс­цен­ден­таль­ной логи­ки, или логи­ки исти­ны.

В цен­тре вни­ма­ния здесь, есте­ствен­но, ока­зы­ва­ет­ся про­бле­ма так назы­ва­е­мых син­те­ти­че­ских дей­ствий интел­лек­та, т. е. дей­ствий, посред­ством кото­рых дости­га­ет­ся новое зна­ние, а не про­сто разъ­яс­ня­ет­ся уже име­ю­ще­е­ся в голо­ве пред­став­ле­ние. Пони­мая под син­те­зом вооб­ще «при­со­еди­не­ние раз­лич­ных пред­став­ле­ний друг к дру­гу и пони­ма­ние их мно­го­об­ра­зия в еди­ном акте позна­ния»[11], Кант тем самым при­дал син­те­зу роль и зна­че­ние фун­да­мен­таль­ной опе­ра­ции мыш­ле­ния, по суще­ству и по вре­ме­ни пред­ше­ству­ю­щей вся­ко­му ана­ли­зу. Если ана­лиз сво­дит­ся к про­цес­су раз­ло­же­ния гото­вых пред­став­ле­ний и поня­тий, то син­тез как раз и высту­па­ет в каче­стве акта про­из­вод­ства новых поня­тий. К это­му акту, а зна­чит, вооб­ще к пер­во­на­чаль­ным, исход­ным фор­мам рабо­ты мыш­ле­ния пра­ви­ла общей логи­ки име­ют весь­ма услов­ное отно­ше­ние.

В самом деле, гово­рит Кант, где рас­су­док ниче­го рань­ше не соеди­нил, там ему нече­го так­же и раз­ла­гать, и поэто­му «наши пред­став­ле­ния долж­ны быть уже даны рань­ше вся­ко­го ана­ли­за их, и ни одно поня­тие не может по содер­жа­нию воз­ник­нуть ана­ли­ти­че­ски»[12]. Зна­чит, пер­во­на­чаль­ны­ми, фун­да­мен­таль­ны­ми логи­че­ски­ми фор­ма­ми ока­зы­ва­ют­ся не прин­ци­пы общей логи­ки, не осно­во­по­ло­же­ния ана­ли­ти­че­ских суж­де­ний (т. е. не закон тож­де­ства и запрет про­ти­во­ре­чия), а толь­ко все­об­щие фор­мы, схе­мы и спо­со­бы соеди­не­ния раз­лич­ных пред­став­ле­ний в соста­ве неко­то­ро­го ново­го пред­став­ле­ния, схе­мы, обес­пе­чи­ва­ю­щие един­ство в мно­го­об­ра­зии, спо­со­бы отож­деств­ле­ния раз­лич­но­го, объ­еди­не­ния раз­но­род­но­го.

Так что, несмот­ря на фор­маль­ный поря­док сво­е­го изло­же­ния и вопре­ки ему, Кант, по суще­ству, утвер­жда­ет, что под­лин­но все­об­щи­ми — изна­чаль­ны­ми и фун­да­мен­таль­ны­ми — логи­че­ски­ми фор­ма­ми явля­ют­ся вовсе не те фор­мы, кото­рые счи­та­лись тако­вы­ми тра­ди­ци­он­ной фор­маль­ной логи­кой. Ско­рее они — «вто­рой этаж» логи­че­ской нау­ки и, ста­ло быть, про­из­вод­ны, вто­рич­ны и вер­ны лишь постоль­ку, посколь­ку согла­су­ют­ся с более все­об­щи­ми и важ­ны­ми, с поло­же­ни­я­ми, каса­ю­щи­ми­ся син­те­за опре­де­ле­ний в соста­ве поня­тия и суж­де­ния.

Нали­цо пол­ный пере­во­рот во взгля­дах на пред­мет логи­ки как нау­ки о мыш­ле­нии. На этот пункт в изло­же­ни­ях кан­тов­ской тео­рии мыш­ле­ния обыч­но не обра­ща­ют доста­точ­но­го вни­ма­ния, хотя имен­но здесь он и ока­зы­ва­ет­ся под­лин­ным родо­на­чаль­ни­ком прин­ци­пи­аль­но ново­го, диа­лек­ти­че­ско­го эта­па в раз­ви­тии логи­ки как нау­ки. Кант впер­вые начи­на­ет видеть глав­ные логи­че­ские фор­мы мыш­ле­ния в кате­го­ри­ях, вклю­чая тем самым в состав пред­ме­та логи­ки то, что вся пред­ше­ству­ю­щая тра­ди­ция отно­си­ла к ком­пе­тен­ции онто­ло­гии, мета­фи­зи­ки и ни в коем слу­чае не логи­ки.

«Соеди­не­ние пред­став­ле­ний в созна­нии есть суж­де­ние. Сле­до­ва­тель­но, мыс­лить есть то же, что состав­лять суж­де­ния или отно­сить пред­став­ле­ния к суж­де­ни­ям вооб­ще. Поэто­му суж­де­ния или толь­ко субъ­ек­тив­ны, когда пред­став­ле­ния отно­сят­ся к созна­нию в одном лишь субъ­ек­те и в нем соеди­ня­ют­ся, или же они объ­ек­тив­ны, когда пред­став­ле­ния соеди­ня­ют­ся в созна­нии вооб­ще, т. е. необ­хо­ди­мо. Логи­че­ские момен­ты всех суж­де­ний суть раз­лич­ные воз­мож­ные спо­со­бы соеди­нять пред­став­ле­ния в созна­нии. Если же они поня­тия, то они поня­тия о необ­хо­ди­мом соеди­не­нии пред­став­ле­ний в созна­нии, ста­ло быть, прин­ци­пы объ­ек­тив­но зна­чи­мых суж­де­ний»[13].

Кате­го­рии и есть «прин­ци­пы объ­ек­тив­но зна­чи­мых суж­де­ний». Имен­но пото­му, что преж­няя логи­ка отво­ра­чи­ва­ла свой взгляд от иссле­до­ва­ния этих фун­да­мен­таль­ных логи­че­ских форм мыш­ле­ния, она и не мог­ла не толь­ко помочь сво­и­ми реко­мен­да­ци­я­ми дви­же­нию науч­но-тео­ре­ти­че­ско­го зна­ния, но не мог­ла и внут­ри сво­ей соб­ствен­ной тео­рии све­сти кон­цы с кон­ца­ми. «Я нико­гда не удо­вле­тво­рял­ся дефи­ни­ци­ей суж­де­ния вооб­ще, дава­е­мой теми логи­ка­ми, кото­рые гово­рят, что суж­де­ние есть пред­став­ле­ние об отно­ше­нии меж­ду дву­мя поня­ти­я­ми. Не всту­пая здесь в спо­ры по пово­ду оши­боч­но­сти этой дефи­ни­ции (хотя из нее воз­ник­ли мно­гие тяже­лые послед­ствия для логи­ки)… я заме­чу толь­ко, что в этой дефи­ни­ции не ука­за­но, в чем состо­ит это отно­ше­ние»[14].

Кант чет­ко поста­вил зада­чу пони­ма­ния кате­го­рий как логи­че­ских еди­ниц, рас­кры­тия их логи­че­ских функ­ций в про­цес­се про­из­вод­ства и обра­ще­ния зна­ния. Прав­да, как мы уви­дим ниже, к опре­де­ле­ни­ям кате­го­рий, заим­ство­ван­ным логи­кой у онто­ло­гии, он тоже не про­явил почти ника­ко­го кри­ти­че­ско­го отно­ше­ния. Одна­ко зада­ча была постав­ле­на — кате­го­ри­аль­ные опре­де­ле­ния были поня­ты как логи­че­ские (т. е. все­об­щие и необ­хо­ди­мые) схе­мы или прин­ци­пы свя­зы­ва­ния пред­став­ле­ний в соста­ве «объ­ек­тив­ных» суж­де­ний.

Кате­го­рии как раз и пред­став­ля­ют собою те все­об­щие фор­мы (схе­мы) дея­тель­но­сти субъ­ек­та, посред­ством кото­рых вооб­ще ста­но­вит­ся воз­мож­ным связ­ный опыт, т. е. раз­роз­нен­ные вос­при­я­тия фик­си­ру­ют­ся в виде зна­ния: «…так как опыт есть позна­ние через свя­зан­ные меж­ду собой вос­при­я­тия, — про­дол­жа­ет Кант, — то кате­го­рии суть усло­вия воз­мож­но­сти опы­та и пото­му a priori при­ме­ни­мы ко всем пред­ме­там опы­та»[15] (кур­сив мой. — Э.И.). Поэто­му любое суж­де­ние, пре­тен­ду­ю­щее на все­об­щее зна­че­ние, все­гда заклю­ча­ет в себе — в явном или неяв­ном виде — кате­го­рию: «Мы не можем мыс­лить ни одно­го пред­ме­та ина­че как с помо­щью кате­го­рий»[16].

И если логи­ка пре­тен­ду­ет на роль нау­ки о мыш­ле­нии, то она и долж­на раз­ви­вать­ся имен­но как уче­ние о кате­го­ри­ях, как связ­ная систе­ма кате­го­ри­аль­ных опре­де­ле­ний мыш­ле­ния. Ина­че она про­сто не име­ет пра­ва назы­вать­ся нау­кой о мыш­ле­нии. Таким обра­зом, имен­но Кант (а не Гегель, как часто дума­ют и гово­рят) уви­дел основ­ное содер­жа­ние логи­ки в кате­го­ри­аль­ных опре­де­ле­ни­ях зна­ния, стал пони­мать логи­ку преж­де все­го как систе­ма­ти­че­ское изло­же­ние кате­го­рий — все­об­щих и необ­хо­ди­мых поня­тий, харак­те­ри­зу­ю­щих объ­ект вооб­ще, тех самых поня­тий, кото­рые по тра­ди­ции счи­та­лись моно­поль­ным пред­ме­том иссле­до­ва­ния мета­фи­зи­ки. Одно­вре­мен­но, что свя­за­но с самим суще­ством кан­тов­ской кон­цеп­ции, кате­го­рии суть не что иное, как уни­вер­саль­ные фор­мы (схе­мы) позна­ва­тель­ной дея­тель­но­сти субъ­ек­та, чисто логи­че­ские фор­мы мыш­ле­ния, пони­ма­е­мо­го не как инди­ви­ду­аль­но-пси­хи­че­ский акт, а как «родо­вая» дея­тель­ность чело­ве­ка, как без­лич­ный про­цесс раз­ви­тия нау­ки, как про­цесс откри­стал­ли­зо­вы­ва­ния все­об­ще­на­уч­но­го зна­ния в инди­ви­ду­аль­ном созна­нии.

Осно­во­по­лож­ни­ком тако­го пони­ма­ния логи­ки Кант не без осно­ва­ния счи­та­ет Ари­сто­те­ля, того само­го Ари­сто­те­ля, кото­ро­го сред­не­ве­ко­вая тра­ди­ция сде­ла­ла ответ­ствен­ным за узко­фор­маль­ное, на самом деле вовсе не при­над­ле­жа­щее ему пони­ма­ние гра­ниц и ком­пе­тен­ции логи­ки. Кант, одна­ко, упре­ка­ет Ари­сто­те­ля в том, что тот не дал ника­кой «дедук­ции» (т. е. педан­ти­че­ски-про­фес­сор­ско­го выве­де­ния и дока­за­тель­ства) сво­ей таб­ли­цы кате­го­рий, а лишь про­сто выявил и поды­то­жил те кате­го­рии, кото­рые уже функ­ци­о­ни­ро­ва­ли в налич­ном созна­нии его эпо­хи. Поэто­му-де ари­сто­те­лев­ский пере­чень кате­го­рий стра­да­ет «эмпи­рич­но­стью». К тому же, и этот упрек в устах Кан­та зву­чит еще более стро­го, Ари­сто­тель, не удо­воль­ство­вав­шись выяс­не­ни­ем логи­че­ской функ­ции кате­го­рий, при­пи­сал им еще и «мета­фи­зи­че­ское зна­че­ние», объ­явив их не толь­ко логи­че­ски­ми, т. е. тео­ре­ти­ко-позна­ва­тель­ны­ми, схе­ма­ми дея­тель­но­сти ума, но и все­об­щи­ми фор­ма­ми бытия, все­об­щи­ми опре­де­ле­ни­я­ми мира вещей самих по себе, то бишь «гипо­ста­зи­ро­вал» чистей­шие логи­че­ские схе­мы в виде мета­фи­зи­ки, в виде уни­вер­саль­ной тео­рии объ­ек­тив­но­сти как тако­вой.

Основ­ной грех Ари­сто­те­ля, таким обра­зом, Кант видит в том, что тот при­нял фор­мы мыш­ле­ния за фор­мы бытия и, таким обра­зом, пре­вра­тил логи­ку в мета­фи­зи­ку, в онто­ло­гию. Отсю­да и зада­ча: что­бы испра­вить ошиб­ку Ари­сто­те­ля, надо пре­вра­тить мета­фи­зи­ку в логи­ку. Ины­ми сло­ва­ми, сквозь пере­вер­ты­ва­ю­щую приз­му сво­их исход­ных уста­но­вок Кант все же рас­смот­рел дей­стви­тель­ное зна­че­ние Ари­сто­те­ля как «отца логи­ки», понял, что тако­вым Ари­сто­тель явля­ет­ся имен­но в каче­стве авто­ра «Мета­фи­зи­ки». Так Кант окон­ча­тель­но и навсе­гда обру­бил кор­ни той сред­не­ве­ко­вой интер­пре­та­ции и Ари­сто­те­ля, и логи­ки, кото­рая виде­ла логи­че­ское уче­ние Ста­ги­ри­та толь­ко в текстах «Орга­но­на». Это про­ти­во­есте­ствен­ное обособ­ле­ние логи­ки от мета­фи­зи­ки, при­над­ле­жа­щее на самом деле вовсе не Ари­сто­те­лю, а сто­и­кам и схо­ла­стам, в сред­ние века при­об­ре­ло силу пред­рас­суд­ка, а Кан­том было сня­то, пре­одо­ле­но.

В «Кри­ти­ке чисто­го разу­ма» Кант не дает сво­ей систе­мы кате­го­рий, а толь­ко ста­вит в общем виде зада­чу созда­ния тако­вой, ибо для него «важ­на здесь не пол­но­та систе­мы, а толь­ко пол­но­та прин­ци­пов для систе­мы»[17]. Он и изла­га­ет не логи­ку, а толь­ко самые общие прин­ци­пы и кон­ту­ры пред­ме­та логи­ки в новом ее пони­ма­нии, самые общие ее кате­го­рии (коли­че­ства, каче­ства, отно­ше­ния и модаль­но­сти, каж­дая из кото­рых далее кон­кре­ти­зи­ру­ет­ся в трех про­из­вод­ных). Кант счи­та­ет, что даль­ней­шая раз­ра­бот­ка систе­мы логи­ки в духе выяв­лен­ных прин­ци­пов уже не состав­ля­ет осо­бо­го тру­да: «…пол­ный сло­варь этих поня­тий со все­ми необ­хо­ди­мы­ми пояс­не­ни­я­ми не толь­ко воз­мо­жен, но и лег­ко осу­ще­ствим»[18]. Такую «зада­чу мож­но удо­вле­тво­ри­тель­но решить, если взять какой-нибудь учеб­ник онто­ло­гии и доба­вить, напри­мер, к кате­го­рии при­чин­но­сти пре­ди­ка­би­лии силы, дей­ствия, стра­да­ния, к кате­го­рии обще­ния — пре­ди­ка­би­лии при­сут­ствия, про­ти­во­дей­ствия, к кате­го­ри­ям модаль­но­сти — пре­ди­ка­би­лии воз­ник­но­ве­ния, исчез­но­ве­ния, изме­не­ния и т. д.»[19].

Здесь опять, как и в слу­чае с общей логи­кой, Кант обна­ру­жи­ва­ет абсо­лют­ную некри­тич­ность по отно­ше­нию к тео­ре­ти­че­ско­му бага­жу преж­ней мета­фи­зи­ки, к раз­ра­бо­тан­ным ею опре­де­ле­ни­ям кате­го­рий, посколь­ку зада­чу созда­ния новой логи­ки он сво­дил к весь­ма некри­ти­че­ско­му пере­осмыс­ле­нию, к чисто фор­маль­но­му пре­об­ра­зо­ва­нию преж­ней мета­фи­зи­ки (онто­ло­гии) в логи­ку. На прак­ти­ке это обо­ра­чи­ва­лось под­час лишь пере­име­но­ва­ни­ем «онто­ло­ги­че­ских» поня­тий в «логи­че­ские». Но само выпол­не­ние постав­лен­ной Кан­том зада­чи очень быст­ро при­ве­ло к ура­зу­ме­нию, что дело выпол­нить не так-то про­сто, что тут тре­бу­ет­ся не фор­маль­ное, а весь­ма серьез­ное и дохо­дя­щее до кор­ней пре­об­ра­зо­ва­ние всей систе­мы фило­со­фии. Для само­го же Кан­та это обсто­я­тель­ство высту­па­ло еще неяс­но и непол­но; диа­лек­ти­че­ские про­ти­во­ре­чия преж­ней мета­фи­зи­ки обна­ру­же­ны им лишь частич­но — в виде зна­ме­ни­тых четы­рех анти­но­мий чисто­го разу­ма. Дело, одна­ко, было нача­то.

Соглас­но Кан­ту, кате­го­рии — чисто логи­че­ские фор­мы, схе­мы дея­тель­но­сти интел­лек­та, свя­зу­ю­ще­го дан­ные чув­ствен­но­го опы­та (вос­при­я­тий) в фор­ме поня­тия, тео­ре­ти­че­ско­го (объ­ек­тив­но­го) суж­де­ния. Сами по себе кате­го­рии пусты, и попыт­ка исполь­зо­вать их не в каче­стве логи­че­ских форм обоб­ще­ния эмпи­ри­че­ских дан­ных, а как-то ина­че ведет лишь к пусто­сло­вию, к чисто вер­баль­ным сло­во­пре­ни­ям. Эту мысль Кант выра­жа­ет на свой манер, утвер­ждая, что кате­го­рии ни в коем слу­чае нель­зя пони­мать как абстракт­ные опре­де­ле­ния вещей самих по себе, как они суще­ству­ют вне созна­ния людей, за пре­де­ла­ми опы­та. Они все­об­щим (абстракт­но-все­об­щим) обра­зом харак­те­ри­зу­ют лишь мыс­ли­мый пред­мет, т. е. внеш­ний мир, как и каким мы его необ­хо­ди­мо мыс­лим, как и каким он пред­ста­ет в созна­нии после пре­лом­ле­ния его через приз­му наших орга­нов чувств и форм мыш­ле­ния. Посе­му транс­цен­ден­таль­ная логи­ка — логи­ка исти­ны — и есть логи­ка, и толь­ко логи­ка, толь­ко уче­ние о мыш­ле­нии. Ее поня­тия (кате­го­рии) абсо­лют­но ниче­го не гово­рят нам о том, как обсто­ят дела в мире вне опы­та, есть ли там, в мире «транс­цен­дент­но­го», вне­опыт­но­го, при­чин­ность, необ­хо­ди­мость и слу­чай, каче­ствен­ные и коли­че­ствен­ные раз­ли­чия, раз­ни­ца веро­ят­но­сти и неиз­беж­но­сти наступ­ле­ния собы­тий и т. д. и т. п. Этот вопрос Кант не счи­та­ет воз­мож­ным решить. Одна­ко в том мире, какой дан нам в опы­те, дело обсто­ит имен­но так, как рису­ет логи­ка, а боль­ше­го нау­ке и не нуж­но.

Поэто­му она вез­де и все­гда обя­за­на выяс­нять при­чи­ны, зако­ны, раз­ли­чать веро­ят­ное от абсо­лют­но неиз­беж­но­го, выяс­нять и выра­жать чис­лом сте­пень веро­ят­но­сти собы­тия и т. д. В мире, кото­рым зани­ма­ет­ся нау­ка, не долж­ны при­сут­ство­вать, даже в каче­стве гипо­те­ти­че­ски пред­по­ло­жен­ных фак­то­ров, «непро­тя­жен­ные», или «веч­ные» (т. е. выве­ден­ные из-под вла­сти кате­го­рий про­стран­ства и вре­ме­ни) фак­то­ры, «бес­те­лес­ные» силы, абсо­лют­но неиз­мен­ные «сущ­но­сти» и дру­гие аксес­су­а­ры преж­ней мета­фи­зи­ки. Место ста­рой онто­ло­гии долж­на засту­пить отныне не какая-то одна, пусть прин­ци­пи­аль­но новая, про­свет­лен­ная кри­ти­кой нау­ка, а толь­ко вся сово­куп­ность реаль­ных, опыт­ных наук — мате­ма­ти­ки, меха­ни­ки, опти­ки, физи­ки, химии, небес­ной меха­ни­ки (т. е. аст­ро­но­мии), гео­ло­гии, антро­по­ло­гии, физио­ло­гии. Толь­ко все суще­ству­ю­щие (и могу­щие воз­ник­нуть в буду­щем) нау­ки вме­сте, обоб­щая дан­ные опы­та с помо­щью кате­го­рий транс­цен­ден­таль­ной логи­ки, в состо­я­нии решать ту зада­чу, кото­рую моно­поль­но бра­ла на себя преж­няя онто­ло­гия.

Решать, под­чер­ки­ва­ет, одна­ко, Кант, но ни в коем слу­чае не решить. Решить ее не могут и они, она нераз­ре­ши­ма по само­му суще­ству дела. И вовсе не пото­му, что опыт, на кото­рый опи­ра­лась бы такая кар­ти­на мира в целом, нико­гда не закон­чен, не пото­му, что нау­ка, раз­ви­ва­ясь во вре­ме­ни, будет каж­дый день откры­вать все новые и новые обла­сти фак­тов и кор­рек­ти­ро­вать свои поло­же­ния, нико­гда тем самым не дости­гая абсо­лют­ной закон­чен­но­сти сво­ей кон­струк­ции мира в поня­ти­ях. Если бы Кант рас­суж­дал так, он был бы абсо­лют­но прав. Но у Кан­та эта совер­шен­но вер­ная мысль при­об­ре­та­ет несколь­ко иную фор­му выра­же­ния и пре­вра­ща­ет­ся в осно­во­по­ла­га­ю­щий тезис агно­сти­циз­ма — в утвер­жде­ние, что невоз­мож­но вооб­ще постро­ить даже отно­си­тель­но удо­вле­тво­ри­тель­ную для дан­но­го момен­та вре­ме­ни еди­ную науч­но обос­но­ван­ную кар­ти­ну мира.

Дело в том, что любая попыт­ка постро­ить такую кар­ти­ну неиз­беж­но рушит­ся в самый момент осу­ществ­ле­ния, ибо ее тот­час же рас­ка­лы­ва­ют тре­щи­ны анти­но­мий, имма­нент­ных про­ти­во­ре­чий — раз­ру­ши­тель­ные силы диа­лек­ти­ки. Иско­мая кар­ти­на неиз­беж­но будет внут­ри себя про­ти­во­ре­чи­ва. А это для Кан­та рав­но­силь­но тому, что лож­на.

Поче­му так про­ис­хо­дит? Отве­том и явля­ет­ся раз­дел «Кри­ти­ки чисто­го разу­ма», посвя­щен­ный ана­ли­зу логи­че­ской струк­ту­ры разу­ма как выс­шей син­те­ти­че­ской функ­ции чело­ве­че­ско­го интел­лек­та.

Ока­зы­ва­ет­ся, что за пре­де­ла­ми ком­пе­тен­ции как общей, так и транс­цен­ден­таль­ной логи­ки оста­ет­ся еще одна зада­ча, с кото­рой посто­ян­но стал­ки­ва­ет­ся науч­ное позна­ние, — зада­ча тео­ре­ти­че­ско­го син­те­за всех отдель­ных «опыт­ных» суж­де­ний в соста­ве еди­ной тео­рии, раз­ви­той из еди­но­го обще­го прин­ци­па. Здесь воз­ни­ка­ет совсем иная зада­ча. Теперь пред­сто­ит обоб­щать, т. е. объ­еди­нять, свя­зы­вать, уже не чув­ствен­но созер­ца­е­мые, эмпи­ри­че­ские фак­ты, дан­ные в живом созер­ца­нии, что­бы полу­чить поня­тия, а сами поня­тия. Речь идет уже не о схе­мах син­те­за чув­ствен­ных дан­ных в рас­суд­ке, а о един­стве само­го рас­суд­ка и про­дук­тов его дея­тель­но­сти в соста­ве тео­рии, в соста­ве систе­мы поня­тий и суж­де­ний. Конеч­но, обоб­ще­ние фак­ти­че­ских дан­ных с помо­щью поня­тия и обоб­ще­ние поня­тий с помо­щью тео­рии, с помо­щью «идеи» или все­об­ще­го руко­во­дя­ще­го прин­ци­па — совер­шен­но раз­ные опе­ра­ции. И пра­ви­ла тут долж­ны быть иные.

Поэто­му-то в логи­ке Кан­та воз­ни­ка­ет еще один этаж, сво­е­го рода «мета­ло­ги­ка исти­ны», ста­вя­щая под свой кри­ти­че­ский кон­троль и над­зор уже не отдель­ные акты рас­су­доч­ной дея­тель­но­сти, а весь рас­су­док в целом, так ска­зать, Мыш­ле­ние с боль­шой бук­вы. Мыш­ле­ние в его выс­ших син­те­ти­че­ских функ­ци­ях, а не отдель­ные и част­ные опе­ра­ци­о­наль­ные схе­мы син­те­за.

Стрем­ле­ние мыш­ле­ния к созда­нию еди­ной, целост­ной тео­рии есте­ствен­но и неис­ко­ре­ни­мо. Оно не может и не хочет удо­вле­тво­рить­ся про­стым агре­га­том, про­стым нагро­мож­де­ни­ем част­ных обоб­ще­ний, а все­гда ста­ра­ет­ся све­сти их воеди­но, увя­зать друг с дру­гом с помо­щью общих прин­ци­пов. Закон­ное стрем­ле­ние. И посколь­ку оно реа­ли­зу­ет­ся в дей­ствии и высту­па­ет тем самым как осо­бая спо­соб­ность, Кант и назы­ва­ет его, в отли­чие от рас­суд­ка, разу­мом. Разум — тот же рас­су­док, толь­ко взяв­ший­ся за реше­ние спе­ци­аль­ной зада­чи — за выяс­не­ние абсо­лют­но­го един­ства во мно­го­об­ра­зии, за син­тез всех сво­их схем и резуль­та­тов их при­ме­не­ния к опы­ту. Есте­ствен­но, что и тут он дей­ству­ет по пра­ви­лам логи­ки. Но, решая ука­зан­ную зада­чу, мыш­ле­ние, в точ­но­сти соблю­да­ю­щее все без исклю­че­ния пра­ви­ла и нор­мы логи­ки (как общей, так и транс­цен­ден­таль­ной), все же с тра­ги­че­ской неиз­беж­но­стью при­хо­дит к про­ти­во­ре­чию, к само­раз­ру­ше­нию. Кант тща­тель­но пока­зы­ва­ет, что это про­ис­хо­дит вовсе не вслед­ствие неряш­ли­во­сти или недоб­ро­со­вест­но­сти тех или иных мыс­ля­щих инди­ви­дов, а как раз пото­му, что инди­ви­ды неукос­ни­тель­но руко­вод­ству­ют­ся тре­бо­ва­ни­я­ми логи­ки, прав­да, там, где ее пра­ви­ла и нор­мы бес­силь­ны, непра­во­моч­ны. Всту­пая в область разу­ма, мыш­ле­ние втор­га­ет­ся в стра­ну, где эти зако­ны не дей­ству­ют. Преж­няя мета­фи­зи­ка пото­му и билась целые тыся­че­ле­тия в без­вы­ход­ных про­ти­во­ре­чи­ях и рас­прях, что упря­мо ста­ра­лась раз­ре­шить свою зада­чу негод­ны­ми сред­ства­ми.

И Кант ста­вит перед собой зада­чу выявить и сфор­му­ли­ро­вать спе­ци­аль­ные «пра­ви­ла», кото­рым под­чи­ня­ет­ся спо­соб­ность (на деле ока­зы­ва­ю­ща­я­ся неспо­соб­но­стью) мыш­ле­ния орга­ни­зо­вать воеди­но, в соста­ве целост­ной тео­ре­ти­че­ской схе­мы, все отдель­ные обоб­ще­ния и суж­де­ния опы­та, — уста­но­вить зако­но­да­тель­ство разу­ма. Разум, как выс­шая син­те­ти­че­ская функ­ция интел­лек­та, «стре­мит­ся дове­сти син­те­ти­че­ское един­ство, кото­рое мыс­лит­ся в кате­го­ри­ях, до абсо­лют­но без­услов­но­го»[20]. В такой функ­ции мыш­ле­ние стре­мит­ся к пол­но­му выяс­не­нию тех усло­вий, при кото­рых каж­дое част­ное обоб­ще­ние рас­суд­ка (каж­дое поня­тие и суж­де­ние) может счи­тать­ся спра­вед­ли­вым уже без даль­ней­ших ого­во­рок. Ведь толь­ко тогда обоб­ще­ние будет пол­но­стью застра­хо­ва­но от опро­вер­же­ния новым опы­том, т. е. от про­ти­во­ре­чия с дру­ги­ми столь же пра­виль­ны­ми обоб­ще­ни­я­ми.

Пре­тен­зия на абсо­лют­но пол­ный, без­услов­ный син­тез (пере­чень, ряд) опре­де­ле­ний поня­тия, а тем самым и усло­вий, внут­ри кото­рых эти опре­де­ле­ния без­ого­во­роч­но вер­ны, как раз и рав­но­силь­на пре­тен­зии на позна­ние вещи самой по себе. В самом деле, если я рискую утвер­ждать, что пред­мет А опре­де­ля­ет­ся пре­ди­ка­том Б в абсо­лют­но пол­ном сво­ем объ­е­ме, а не толь­ко в той его части, кото­рая побы­ва­ла или хотя бы может побы­вать в сфе­ре наше­го опы­та, то я сни­маю со сво­е­го утвер­жде­ния (суж­де­ния) то самое огра­ни­че­ние, кото­рое уста­но­ви­ла транс­цен­ден­таль­ная логи­ка для всех опыт­ных суж­де­ний. А имен­но: я не ого­ва­ри­ваю уже, что оно вер­но толь­ко под усло­ви­ем, нала­га­е­мым наши­ми соб­ствен­ны­ми фор­ма­ми опы­та, наши­ми спо­со­ба­ми вос­при­я­тия, схе­ма­ми обоб­ще­ния и т. д. Я начи­наю думать, что суж­де­ние, при­пи­сы­ва­ю­щее объ­ек­ту А пре­ди­кат Б, вер­но уже не толь­ко в усло­ви­ях опы­та, а и за его пре­де­ла­ми, что оно отно­сит­ся к А не толь­ко как к пред­ме­ту вся­ко­го воз­мож­но­го опы­та, но и без­от­но­си­тель­но к это­му опы­ту, фик­си­ру­ет А как сам по себе сущий пред­мет…

Это зна­чит — снять с обоб­ще­ния все обу­слов­ли­ва­ю­щие его огра­ни­че­ния, в том чис­ле и усло­вия, нала­га­е­мые опы­том. Но все усло­вия снять нель­зя, «так как абсо­лют­ная цело­куп­ность усло­вий есть поня­тие, непри­ме­ни­мое в опы­те, пото­му что ника­кой опыт не быва­ет без­услов­ным»[21]. Сей неза­кон­ный демарш мыш­ле­ния Кант име­но­вал транс­цен­дент­ным при­ме­не­ни­ем рас­суд­ка, т. е. попыт­кой утвер­ждать, что вещи и сами по себе тако­вы, каки­ми они пред­ста­ют в науч­ном мыш­ле­нии, что те свой­ства и пре­ди­ка­ты, кото­рые мы за ними чис­лим как за пред­ме­та­ми вся­ко­го воз­мож­но­го опы­та, при­над­ле­жат им и тогда, когда они суще­ству­ют сами по себе и не пре­вра­ща­ют­ся в объ­ек­ты чье­го-либо опы­та (вос­при­я­тия, суж­де­ния и тео­ре­ти­зи­ро­ва­ния).

За транс­цен­дент­ное при­ме­не­ние рас­су­док и нака­зы­ва­ет­ся каз­нью про­ти­во­ре­чия, анти­но­мии. Воз­ни­ка­ет логи­че­ское про­ти­во­ре­чие внут­ри само­го рас­суд­ка, раз­ру­ша­ю­щее его, рас­ка­лы­ва­ю­щее саму фор­му мыш­ле­ния вооб­ще. Логи­че­ское про­ти­во­ре­чие и есть для мыш­ле­ния инди­ка­тор, пока­зы­ва­ю­щий, что оно взя­лось за реше­ние зада­чи, для него вооб­ще непо­силь­ной. Про­ти­во­ре­чие напо­ми­на­ет мыш­ле­нию, что нель­зя объ­ять необъ­ят­ное.

В состо­я­ние логи­че­ско­го про­ти­во­ре­чия (анти­но­мии) рас­су­док попа­да­ет здесь не толь­ко и даже не столь­ко пото­му, что опыт все­гда неза­вер­шен, не пото­му, что на осно­ве части опы­та дела­ет­ся обоб­ще­ние, спра­вед­ли­вое и для опы­та в целом. Это-то как раз рас­су­док может и дол­жен делать, ина­че была бы невоз­мож­на ника­кая нау­ка. Дело совсем в ином: при попыт­ке про­из­ве­сти пол­ный син­тез всех тео­ре­ти­че­ских поня­тий и суж­де­ний, сде­лан­ных на базе про­тек­ше­го опы­та, сра­зу же обна­ру­жи­ва­ет­ся, что и сам уже про­тек­ший опыт был внут­ри себя анти­но­ми­чен, если, конеч­но, брать его в целом, а не толь­ко тот или иной про­из­воль­но огра­ни­чен­ный его аспект или фраг­мент, где, разу­ме­ет­ся, про­ти­во­ре­чия избе­жать мож­но. И анти­но­ми­чен про­тек­ший опыт уже пото­му, что он заклю­ча­ет в себе обоб­ще­ния и суж­де­ния, син­те­зи­ро­ван­ные по схе­мам не толь­ко раз­ных, но и пря­мо про­ти­во­по­лож­ных кате­го­рий.

В инстру­мен­та­рии рас­суд­ка, как пока­за­ла транс­цен­ден­таль­ная логи­ка, име­ют­ся пары вза­им­но про­ти­во­по­лож­ных кате­го­рий, т. е. вза­им­но про­ти­во­на­прав­лен­ных схем дей­ствий мыш­ле­ния. Напри­мер, суще­ству­ет не толь­ко кате­го­рия тож­де­ства, наце­ли­ва­ю­щая интел­лект на отыс­ка­ние оди­на­ко­вых, инва­ри­ант­ных опре­де­ле­ний в раз­ных объ­ек­тах, но и поляр­ная ей кате­го­рия раз­ли­чия, наце­ли­ва­ю­щая как раз на обрат­ную опе­ра­цию — на отыс­ка­ние раз­ли­чий и вари­ан­тов в объ­ек­тах, по види­мо­сти тож­де­ствен­ных. Рядом с поня­ти­ем необ­хо­ди­мо­сти име­ет­ся поня­тие слу­чая и т. д. и т. п. Каж­дая кате­го­рия име­ет про­ти­во­по­лож­ную себе и несо­еди­ни­мую с нею без нару­ше­ния запре­та про­ти­во­ре­чия кате­го­рию. Ведь ясно, что раз­ли­чие не есть тож­де­ство, или есть нетож­де­ство, а при­чи­на не есть след­ствие (есть неслед­ствие). Прав­да, чисто фор­маль­но и при­чи­на, и след­ствие под­во­дят­ся под одну и ту же кате­го­рию — вза­и­мо­дей­ствие, но это зна­чит толь­ко, что выс­шая, обни­ма­ю­щая их кате­го­рия сама под­чи­ня­ет­ся зако­ну тож­де­ства, т. е. игно­ри­ру­ет раз­ли­чия меж­ду ними.

И любое явле­ние, дан­ное в опы­те, все­гда мож­но осмыс­лить при помо­щи как одной, так и дру­гой, пря­мо про­ти­во­по­лож­ной ей кате­го­ри­аль­ной схе­мы. Если, напри­мер, я рас­смат­ри­ваю какой-то факт как след­ствие, то мой поиск напра­вит­ся на бес­ко­неч­ный ряд пред­ше­ству­ю­щих дан­но­му фак­ту явле­ний и обсто­я­тельств, ибо за спи­ной каж­до­го фак­та нахо­дит­ся вся исто­рия Все­лен­ной. Если же, наобо­рот, я захо­чу понять дан­ный факт как при­чи­ну, то я вынуж­ден буду идти по цепоч­ке сле­ду­ю­щих за ним во вре­ме­ни явле­ний и фак­тов, ухо­дить от него все даль­ше и даль­ше впе­ред во вре­ме­ни, без надеж­ды когда-нибудь к нему опять воз­вра­тить­ся… Тут два вза­им­но несов­ме­сти­мых и нико­гда не сов­па­да­ю­щих друг с дру­гом направ­ле­ния поис­ка, два пути иссле­до­ва­ния одно­го и того же фак­та. И им нико­гда не сой­тись, ибо вре­мя в оба кон­ца бес­ко­неч­но, и при­чин­ное объ­яс­не­ние будет все даль­ше ухо­дить от вза­им­но уда­ля­ю­ще­го­ся от него в обрат­ном направ­ле­нии поис­ка след­ствий.

Сле­до­ва­тель­но, отно­си­тель­но любо­го пред­ме­та или объ­ек­та во Все­лен­ной все­гда могут быть выска­за­ны две вза­и­мо­ис­клю­ча­ю­щие точ­ки зре­ния, наме­че­ны два несхо­дя­щих­ся пути иссле­до­ва­ния, а пото­му и раз­ви­ты две тео­рии, две кон­цеп­ции, каж­дая из кото­рых созда­на в абсо­лют­ном согла­сии со все­ми тре­бо­ва­ни­я­ми логи­ки, как и со все­ми отно­ся­щи­ми­ся к делу фак­та­ми (дан­ны­ми опы­та), и кото­рые тем не менее или, вер­нее, имен­но бла­го­да­ря это­му не могут быть свя­за­ны воеди­но в соста­ве одной тео­рии без того, что­бы внут­ри нее не сохра­ни­лось и не вос­про­из­ве­лось то же самое логи­че­ское про­ти­во­ре­чие. И тра­ге­дия рас­суд­ка состо­ит в том, что он сам, взя­тый в целом, имма­нент­но про­ти­во­ре­чив, содер­жа кате­го­рии, каж­дая из кото­рых столь же пра­во­мер­на, сколь и дру­гая, а сфе­ра их при­ме­ни­мо­сти в рам­ках опы­та не огра­ни­че­на ничем, т. е. столь же широ­ка, как и сам опыт. Поэто­му все­гда, и рань­ше, и теперь, и впредь, по пово­ду любо­го объ­ек­та неиз­беж­но долж­ны воз­ни­кать и раз­ви­вать­ся две (в пре­де­ле, конеч­но) вза­им­но про­ти­во­по­лож­ные тео­рии, каж­дая из кото­рых выска­зы­ва­ет вполне логич­ную пре­тен­зию на роль все­об­щей, на спра­вед­ли­вость по отно­ше­нию ко все­му опы­ту в целом.

Анти­но­мии мож­но было бы лик­ви­ди­ро­вать толь­ко одним-един­ствен­ным путем: выбро­сив из логи­ки ров­но поло­ви­ну ее закон­ных кате­го­ри­аль­ных схем син­те­за, в каж­дой паре одну кате­го­рию объ­явить закон­ной и пра­виль­ной, а дру­гую запре­тить для поль­зо­ва­ния в арсе­на­ле нау­ки. Преж­няя мета­фи­зи­ка так и дела­ла. Она, напри­мер, объ­яв­ля­ла слу­чай­ность чисто субъ­ек­тив­ным поня­ти­ем, харак­те­ри­сти­кой наше­го незна­ния при­чин явле­ний и тем самым пре­вра­ща­ла необ­хо­ди­мость в един­ствен­но объ­ек­тив­ную кате­го­ри­аль­ную схе­му суж­де­ния, что вело к при­зна­нию фаталь­ной неиз­беж­но­сти любо­го, само­го мель­чай­ше­го и неле­по­го фак­та и фак­ти­ка.

Имен­но поэто­му-то Гегель несколь­ко позд­нее и назвал ука­зан­ный метод мыш­ле­ния мета­фи­зи­че­ским. Он и в самом деле был харак­те­рен для преж­ней — докан­тов­ской — мета­фи­зи­ки, избав­ляв­шей себя от внут­рен­них про­ти­во­ре­чий за счет про­сто­го игно­ри­ро­ва­ния ров­но поло­ви­ны всех закон­ных кате­го­рий мыш­ле­ния, поло­ви­ны схем суж­де­ния с объ­ек­тив­ным зна­че­ни­ем. Но при этом сра­зу же вырас­та­ет и тре­бу­ет реше­ния роко­вой вопрос, а какую имен­но кате­го­рию из поляр­ной пары пред­по­честь и сохра­нить и какую выбро­сить на свал­ку, объ­явить «субъ­ек­тив­ной иллю­зи­ей»? Здесь, пока­зы­ва­ет Кант, ника­ко­го объ­ек­тив­но­го осно­ва­ния для выбо­ра нет и быть не может. Реша­ет чистый про­из­вол, инди­ви­ду­аль­ная склон­ность. И пото­му обе мета­фи­зи­че­ские систе­мы рав­но оправ­дан­ны (и та и дру­гая про­во­дит рав­но уни­вер­саль­ный прин­цип) и рав­но субъ­ек­тив­ны, так как каж­дая из них отри­ца­ет про­тив­ный ей объ­ек­тив­ный прин­цип.

Преж­няя мета­фи­зи­ка упря­мо ста­ра­лась орга­ни­зо­вать сфе­ру разу­ма на осно­ве зако­на тож­де­ства и запре­та про­ти­во­ре­чия в опре­де­ле­ни­ях. Зада­ча прин­ци­пи­аль­но невы­пол­ни­мая. Ибо если кате­го­рии рас­смат­ри­ва­ют­ся как необ­хо­ди­мо при­су­щие неко­то­ро­му субъ­ек­ту все­об­щие пре­ди­ка­ты, то таким субъ­ек­том долж­на быть вещь сама по себе. Но кате­го­рии, рас­смат­ри­ва­е­мые как пре­ди­ка­ты одно­го и того же субъ­ек­та суж­де­ния, ока­зы­ва­ют­ся про­ти­во­ре­ча­щи­ми друг дру­гу, и созда­ет­ся пара­док­саль­ная ситу­а­ция. И тогда суж­де­ние под­па­да­ет под запрет про­ти­во­ре­чия, кото­рый в кан­тов­ской редак­ции зву­чит так: «…ни одной вещи не при­сущ пре­ди­кат, про­ти­во­ре­ча­щий ей…»[22] Ста­ло быть, если я опре­де­ляю вещь самое по себе через одну кате­го­рию, то я уже не имею пра­ва, не нару­шая запре­та, при­пи­сы­вать ей опре­де­ле­ния про­ти­во­по­лож­ной кате­го­рии.

Вывод Кан­та таков: доста­точ­но стро­гий ана­лиз любой тео­рии, пре­тен­ду­ю­щей на без­услов­но пол­ный син­тез всех опре­де­ле­ний (всех пре­ди­ка­тов одной и той же вещи самой по себе), на без­услов­ную спра­вед­ли­вость сво­их утвер­жде­ний, все­гда обна­ру­жит в ее соста­ве более или менее искус­но замас­ки­ро­ван­ные анти­но­мии.

Рас­су­док, про­свет­лен­ный кри­ти­кой, т. е. созна­ю­щий свои закон­ные пра­ва и не пыта­ю­щий­ся зале­тать в запрет­ные для него сфе­ры транс­цен­дент­но­го, все­гда будет стре­мить­ся к без­услов­но пол­но­му син­те­зу как к выс­ше­му иде­а­лу науч­но­го зна­ния, но нико­гда не поз­во­лит себе утвер­ждать, что он тако­го син­те­за уже достиг, что он нако­нец опре­де­лил вещь самое по себе через пол­ный ряд ее все­об­щих и необ­хо­ди­мых пре­ди­ка­тов и тем самым дал пол­ный пере­чень усло­вий истин­но­сти ее поня­тия. Поэто­му искон­ные тео­ре­ти­че­ские про­тив­ни­ки вме­сто того, что­бы вести нескон­ча­е­мую вой­ну на уни­что­же­ние, долж­ны учре­дить меж­ду собою нечто вро­де мир­но­го сосу­ще­ство­ва­ния, при­зна­вая рав­ные пра­ва каж­до­го на отно­си­тель­ную исти­ну, на отно­си­тель­но вер­ный син­тез. Они долж­ны понять, что по отно­ше­нию к пред­ме­ту само­му по себе они оди­на­ко­во непра­вы, что каж­дый из них, посколь­ку он не нару­ша­ет запре­та про­ти­во­ре­чия, обла­да­ет лишь поло­ви­ной исти­ны, остав­ляя дру­гую ее поло­ви­ну про­тив­ни­ку. С дру­гой же сто­ро­ны, оба они пра­вы в том смыс­ле, что рас­су­док в целом (т. е. разум) все­гда име­ет внут­ри себя не толь­ко раз­ные, но и про­ти­во­по­лож­ные инте­ре­сы, оди­на­ко­во закон­ные и рав­но­прав­ные. Одну тео­рию, напри­мер, зани­ма­ют тож­де­ствен­ные харак­те­ри­сти­ки извест­но­го кру­га явле­ний, а дру­гую — их раз­ли­чия (ска­жем, науч­ные опре­де­ле­ния чело­ве­ка и живот­но­го, чело­ве­ка и маши­ны, рас­те­ния и живот­но­го). Каж­дая из тео­рий пре­сле­ду­ет вполне закон­ный, но част­ный инте­рес разу­ма, и пото­му ни одна из них, взя­тая порознь, не рас­кры­ва­ет объ­ек­тив­ной кар­ти­ны вещи, как она суще­ству­ет вне и до созна­ния, неза­ви­си­мо от каж­до­го из ука­зан­ных инте­ре­сов. И соеди­нить такие тео­рии в одну нель­зя, не пре­вра­щая анти­но­ми­че­ское отно­ше­ние меж­ду дву­мя тео­ри­я­ми в анти­но­ми­че­ское отно­ше­ние меж­ду поня­ти­я­ми внут­ри одной тео­рии, не раз­ру­шая дедук­тив­но-ана­ли­ти­че­ской схе­мы ее поня­тий.

Что же долж­на дать науч­но­му позна­нию «кри­ти­ка разу­ма»? Вовсе не спо­соб раз и навсе­гда устра­нить диа­лек­ти­ку из позна­ния. Это невоз­мож­но и невы­пол­ни­мо, ибо позна­ние в целом все­гда осу­ществ­ля­ет­ся через поле­ми­ку, через борь­бу про­ти­во­по­лож­ных прин­ци­пов и инте­ре­сов. А пото­му необ­хо­ди­мо, что­бы борю­щи­е­ся пар­тии в нау­ке были в пол­ной мере само­кри­тич­ны­ми, что­бы закон­ное стрем­ле­ние про­ве­сти неукос­ни­тель­но свой прин­цип в иссле­до­ва­нии фак­тов не пре­вра­ща­лось бы в пара­но­и­че­ское упрям­ство, в дог­ма­ти­че­скую сле­по­ту, меша­ю­щую усмот­реть раци­о­наль­ное зер­но в суж­де­ни­ях тео­ре­ти­че­ско­го про­тив­ни­ка. Тогда кри­ти­ка про­тив­ни­ка пре­вра­ща­ет­ся в сред­ство совер­шен­ство­ва­ния соб­ствен­ной тео­рии, помо­га­ет более стро­го и чет­ко ого­ва­ри­вать усло­вия спра­вед­ли­во­сти сво­их суж­де­ний и т. д. и т. п.

Таким обра­зом, «кри­ти­ка разу­ма» с его неиз­беж­ной диа­лек­ти­кой пре­вра­ща­ет­ся у Кан­та в важ­ней­ший раз­дел логи­ки, посколь­ку здесь фор­му­ли­ру­ют­ся пред­пи­са­ния, могу­щие изба­вить мыш­ле­ние от кос­но­го дог­ма­тиз­ма, в кото­рый неиз­беж­но впа­да­ет рас­су­док, предо­став­лен­ный само­му себе (т. е. мыш­ле­ние, зна­ю­щее и соблю­да­ю­щее пра­ви­ла общей и транс­цен­ден­таль­ной логи­ки и не подо­зре­ва­ю­щее о ковар­ных ямах и запад­нях диа­лек­ти­ки), а так­же от есте­ствен­но допол­ня­ю­ще­го такой дог­ма­тизм скеп­си­са.

После тако­го рас­ши­ре­ния пред­ме­та логи­ки, после вклю­че­ния в ее состав кате­го­ри­аль­ных схем мыш­ле­ния и прин­ци­пов постро­е­ния тео­рии (син­те­за всех поня­тий), а так­же осмыс­ле­ния кон­струк­тив­ной и регу­ля­тив­ной роли и функ­ции идей в дви­же­нии позна­ния эта нау­ка впер­вые обре­ла закон­ное пра­во быть и назы­вать­ся нау­кой о мыш­ле­нии, нау­кой о все­об­щих и необ­хо­ди­мых фор­мах и зако­но­мер­но­стях дей­стви­тель­но­го мыш­ле­ния, обра­ба­ты­ва­ю­ще­го дан­ные опы­та, дан­ные созер­ца­ния и пред­став­ле­ния. Вме­сте с тем в состав логи­ки, при­том в каче­стве важ­ней­ше­го, увен­чи­ва­ю­ще­го всю логи­ку раз­де­ла, была вве­де­на диа­лек­ти­ка. Та самая диа­лек­ти­ка, кото­рая до Кан­та каза­лась либо «ошиб­кой», лишь болез­нен­ным состо­я­ни­ем интел­лек­та, либо резуль­та­том софи­сти­че­ской недоб­ро­со­вест­но­сти или неряш­ли­во­сти отдель­ных лиц в про­цес­се обра­ще­ния с поня­ти­я­ми. Ана­лиз Кан­та дока­зал, что диа­лек­ти­ка — необ­хо­ди­мая фор­ма интел­лек­ту­аль­ной дея­тель­но­сти, харак­тер­ная как раз для мыш­ле­ния, заня­то­го реше­ни­ем выс­ших син­те­ти­че­ских задач[23], постро­е­ни­ем тео­рии, пре­тен­ду­ю­щей на все­об­щезна­чи­мость и тем самым (по Кан­ту) на объ­ек­тив­ность. Кант, таким обра­зом, отнял, по выра­же­нию Геге­ля, у диа­лек­ти­ки ее кажу­щу­ю­ся про­из­воль­ность и пока­зал абсо­лют­ную необ­хо­ди­мость для тео­ре­ти­че­ско­го мыш­ле­ния.

Посколь­ку имен­но выс­шие син­те­ти­че­ские зада­чи выдви­га­лись на пер­вый план в нау­ке дан­но­го пери­о­да, постоль­ку про­бле­ма про­ти­во­ре­чия (диа­лек­ти­ка опре­де­ле­ний поня­тия) и ока­за­лась цен­траль­ной про­бле­мой логи­ки как нау­ки. И одно­вре­мен­но, посколь­ку сам Кант посчи­тал диа­лек­ти­че­скую фор­му мыш­ле­ния за симп­том тщет­но­сти стрем­ле­ний уче­ных понять (т. е. выра­зить в стро­гой систе­ме науч­ных поня­тий) поло­же­ние вещей вне их соб­ствен­но­го Я, вне созна­ния чело­ве­ка, постоль­ку про­бле­ма ско­ро при­об­ре­ла и непо­сред­ствен­но идео­ло­ги­че­ское зна­че­ние. Кон­флик­ты меж­ду тео­ри­я­ми, иде­я­ми и кон­цеп­ци­я­ми ста­но­ви­лись все напря­жен­нее. Кан­тов­ская же «диа­лек­ти­ка», соб­ствен­но, не ука­зы­ва­ла ника­ко­го выхо­да, ника­ко­го пути раз­ре­ше­ния идей­ных кон­флик­тов. Она про­сто кон­ста­ти­ро­ва­ла в общем виде, что кон­фликт идей — есте­ствен­ное состо­я­ние нау­ки, и сове­то­ва­ла идей­ным про­тив­ни­кам всю­ду искать ту или иную фор­му ком­про­мис­са по пра­ви­лу — живи и жить давай дру­гим, дер­жись за свою право­ту, но ува­жай и право­ту дру­го­го, ибо вы оба в кон­це кон­цов нахо­ди­тесь в пле­ну субъ­ек­тив­ных инте­ре­сов и объ­ек­тив­ная, общая для всех исти­на вам все рав­но недо­ступ­на…

При­ми­рить­ся с таким пес­си­ми­сти­че­ским выво­дом и сове­том не захо­те­ла все-таки ни одна из дей­стви­тель­но воин­ству­ю­щих тео­рий того вре­ме­ни, орто­док­сия во всех сфе­рах ста­но­ви­лась все оже­сто­чен­нее по мере при­бли­же­ния рево­лю­ци­он­ной гро­зы. Когда гро­за гря­ну­ла на деле, реше­ние Кан­та пере­ста­ло удо­вле­тво­рять как орто­док­сов, так и рево­лю­ци­о­не­ров. Ука­зан­ный пово­рот настро­е­ний отра­зил­ся и в логи­ке в виде кри­ти­че­ско­го отно­ше­ния к непо­сле­до­ва­тель­но­сти, недо­го­во­рен­но­сти, поло­вин­ча­то­сти кан­тов­ско­го реше­ния.

Ярче всех эти настро­е­ния выра­зи­лись в лич­но­сти Фих­те, через нее «мони­сти­че­ские» устрем­ле­ния эпо­хи к созда­нию еди­ной тео­рии, еди­но­го пра­во­со­зна­ния, еди­ной систе­мы всех основ­ных поня­тий о жиз­ни и мире ворва­лись и в сфе­ру логи­ки, в сфе­ру пони­ма­ния уни­вер­саль­ных форм и зако­но­мер­но­стей раз­ви­ва­ю­ще­го­ся мыш­ле­ния.

Примечания

[1] Кант И. Сочи­не­ния, т. 3. Москва, 1964, с. 625‑626.

[2] Там же, с. 626.

[3] Гегель Г.В.Ф. Сочи­не­ния, т. X. Москва, 1932, с. 305.

[4] Кант И. Сочи­не­ния, т. 3, с. 83.

[5] Там же.

[6] Там же.

[7] Там же, с. 217 – 218.

[8] Там же, с. 217.

[9] Там же, с. 218.

[10] Там же, т. 4, ч. 1, с. 116.

[11] Там же, т. 3, с. 173.

[12] Там же.

[13] Там же, т. 4, ч. I, с. 123.

[14] Там же, т. 3, с. 197 – 198.

[15] Там же, с. 211.

[16] Там же, с. 214.

[17] Там же, с. 176.

[18] Там же, с. 177.

[19] Там же, с. 176.

[20] Там же, с. 358.

[21] Там же.

[22] Там же, с. 229.

[23] См.: Асмус В.Ф. Диа­лек­ти­ка Кан­та. Москва, 1930, с. 126‑127.

Scroll to top