МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКОЕ ПОНИМАНИЕ МЫШЛЕНИЯ КАК ПРЕДМЕТА ЛОГИКИ

Эвальд Ильенков

После того, что сде­лал Гегель, дви­гать­ся впе­ред мож­но было толь­ко в одном-един­ствен­ном направ­ле­нии — по пути к мате­ри­а­лиз­му, к ясно­му пони­ма­нию того фак­та, что все диа­лек­ти­че­ские схе­мы и кате­го­рии, выяв­лен­ные в мыш­ле­нии Геге­лем, пред­став­ля­ют собою отра­жен­ные кол­лек­тив­ным созна­ни­ем чело­ве­че­ства уни­вер­саль­ные фор­мы и зако­ны раз­ви­тия внеш­не­го, вне и неза­ви­си­мо от мыш­ле­ния суще­ству­ю­ще­го реаль­но­го мира. К мате­ри­а­ли­сти­че­ско­му пере­осмыс­ле­нию геге­лев­ской диа­лек­ти­ки и при­сту­пи­ли уже в нача­ле 40‑х годов про­шло­го сто­ле­тия Маркс и Энгельс, а мате­ри­а­ли­сти­че­ски пере­осмыс­лен­ная диа­лек­ти­ка выпол­ни­ла для них роль логи­ки раз­ви­тия мате­ри­а­ли­сти­че­ско­го миро­воз­зре­ния.

Ука­зан­ное дви­же­ние выгля­де­ло как пря­мое про­дол­же­ние рас­суж­де­ний Фей­ер­ба­ха. И если выра­зить его в тер­ми­нах фей­ер­ба­хов­ской фило­со­фии, то оно выгля­дит при­мер­но так. Мыс­лят не Я, не Разум. Но мыс­лит так­же и не мозг. Мыс­лит чело­век с помо­щью моз­га, при­том в един­стве с при­ро­дой и кон­так­те с нею. Изъ­ятый из тако­го един­ства, он уже не мыс­лит. Здесь Фей­ер­бах и оста­нав­ли­ва­ет­ся.

Но мыс­лит так­же и не чело­век в непо­сред­ствен­ном един­стве с при­ро­дой, про­дол­жа­ет К. Маркс. Мыс­лит лишь чело­век, нахо­дя­щий­ся в един­стве с обще­ством, с про­из­во­дя­щим свою мате­ри­аль­ную и духов­ную жизнь обще­ствен­но-исто­ри­че­ским кол­лек­ти­вом. Чело­век, изъ­ятый из спле­те­ния обще­ствен­ных отно­ше­ний, внут­ри и посред­ством кото­рых он осу­ществ­ля­ет свой чело­ве­че­ский кон­такт с при­ро­дой (т. е. нахо­дит­ся в чело­ве­че­ском един­стве с ней), мыс­лит так же мало, как и мозг, изъ­ятый из тела чело­ве­ка.

Так, и имен­но на пути раз­ви­тия логи­ки, во весь рост вста­ет про­бле­ма при­ро­ды чело­ве­че­ско­го мыш­ле­ния, про­бле­ма иде­аль­но­го.

Иде­аль­ное — субъ­ек­тив­ный образ объ­ек­тив­ной реаль­но­сти, т. е. отра­же­ние внеш­не­го мира в фор­мах дея­тель­но­сти чело­ве­ка, в фор­мах его созна­ния и воли. Иде­аль­ное есть не инди­ви­ду­аль­но-пси­хо­ло­ги­че­ский, тем более не физио­ло­ги­че­ский факт, а факт обще­ствен­но-исто­ри­че­ский, про­дукт и фор­ма духов­но­го про­из­вод­ства. Оно суще­ству­ет в мно­го­об­раз­ных фор­мах обще­ствен­но­го созна­ния и воли чело­ве­ка как субъ­ек­та обще­ствен­но­го про­из­вод­ства мате­ри­аль­ной и духов­ной жиз­ни. По харак­те­ри­сти­ке Марк­са, «иде­аль­ное есть не что иное, как мате­ри­аль­ное, пере­са­жен­ное в чело­ве­че­скую голо­ву и пре­об­ра­зо­ван­ное в ней»[1].

Все мно­го­об­раз­ные фор­мы реше­ния про­бле­мы иде­аль­но­го в исто­рии фило­со­фии тяго­те­ют к двум полю­сам — к мате­ри­а­ли­сти­че­ско­му и иде­а­ли­сти­че­ско­му. Домарк­сист­ский мате­ри­а­лизм, спра­вед­ли­во отвер­гая спи­ри­ту­а­ли­сти­че­ские и дуа­ли­сти­че­ские пред­став­ле­ния об иде­аль­ном как об осо­бой суб­стан­ции, про­ти­во­сто­я­щей мате­ри­аль­но­му миру, рас­смат­ри­вал иде­аль­ное как образ, как отра­же­ние одно­го мате­ри­аль­но­го тела в дру­гом мате­ри­аль­ном теле, т. е. как атри­бут, функ­цию осо­бым обра­зом орга­ни­зо­ван­ной мате­рии. Это обще­ма­те­ри­а­ли­сти­че­ское пони­ма­ние при­ро­ды иде­аль­но­го, состав­ля­ю­щее суще­ство линии Демо­кри­та — Спи­но­зы — Дид­ро — Фей­ер­ба­ха, неза­ви­си­мое от вари­ан­тов его кон­кре­ти­за­ции у отдель­ных мате­ри­а­ли­стов, послу­жи­ло отправ­ной точ­кой и для марк­сист­ско-ленин­ско­го реше­ния про­бле­мы.

Сла­бые сто­ро­ны домарк­сист­ско­го мате­ри­а­лиз­ма, высту­пав­шие у фран­цуз­ских мате­ри­а­ли­стов (осо­бен­но у Каба­ни­са, Ламет­ри) и поз­же у Фей­ер­ба­ха в виде тен­ден­ции и при­няв­шие в сере­дине XIX века само­сто­я­тель­ный образ так назы­ва­е­мо­го вуль­гар­но­го мате­ри­а­лиз­ма (Бюх­нер, Фогт, Моле­шотт и дру­гие), были свя­за­ны с неисто­ри­че­ским, антро­по­ло­ги­че­ски-нату­ра­ли­сти­че­ским пони­ма­ни­ем при­ро­ды чело­ве­ка и вели к сбли­же­нию и в конеч­ном сче­те к пря­мо­му отож­деств­ле­нию иде­аль­но­го с мате­ри­аль­ны­ми нерв­но-физио­ло­ги­че­ски­ми струк­ту­ра­ми моз­га и их отправ­ле­ни­я­ми. Ста­рый мате­ри­а­лизм исхо­дил из пони­ма­ния чело­ве­ка как части при­ро­ды, но, не дово­дя мате­ри­а­лизм до исто­рии, не мог понять чело­ве­ка со все­ми его осо­бен­но­стя­ми как про­дукт тру­да, пре­об­ра­зу­ю­ще­го как внеш­ний мир, так и само­го чело­ве­ка. Иде­аль­ное в силу это­го и не мог­ло быть поня­то как резуль­тат и дея­тель­ная функ­ция тру­до­вой, чув­ствен­но-пред­мет­ной дея­тель­но­сти обще­ствен­но­го чело­ве­ка, как образ внеш­не­го мира, воз­ни­ка­ю­щий в мыс­ля­щем теле не в виде резуль­та­та пас­сив­но­го созер­ца­ния, а как про­дукт и фор­ма актив­но­го пре­об­ра­зо­ва­ния при­ро­ды тру­дом поко­ле­ний, сме­ня­ю­щих друг дру­га в ходе исто­ри­че­ско­го раз­ви­тия. Поэто­му глав­ное пре­об­ра­зо­ва­ние, кото­рое Маркс и Энгельс внес­ли в мате­ри­а­ли­сти­че­ское пони­ма­ние при­ро­ды иде­аль­но­го, каса­лось преж­де все­го актив­ной сто­ро­ны отно­ше­ний мыс­ля­ще­го чело­ве­ка к при­ро­де, т. е. того аспек­та, кото­рый раз­ви­вал­ся пре­иму­ще­ствен­но, по выра­же­нию Лени­на, «умным» иде­а­лиз­мом — лини­ей Пла­то­на — Фих­те — Геге­ля и был абстракт­но-одно­сто­ронне, иде­а­ли­сти­че­ски выпя­чен ими.

Основ­ной факт, на поч­ве кото­ро­го вырос­ли клас­си­че­ские систе­мы объ­ек­тив­но­го иде­а­лиз­ма, — это неза­ви­си­мость сово­куп­ной обще­ствен­ной куль­ту­ры и форм ее орга­ни­за­ции от отдель­но­го чело­ве­ка, и более широ­ко — вооб­ще пре­вра­ще­ние все­об­щих про­дук­тов обще­ствен­но­го про­из­вод­ства (как мате­ри­аль­но­го, так и духов­но­го) в осо­бую, про­ти­во­сто­я­щую инди­ви­дам соци­аль­ную силу, гос­под­ству­ю­щую над их волей и созна­ни­ем. Имен­но по той при­чине, что «сама сов­мест­ная дея­тель­ность воз­ни­ка­ет не доб­ро­воль­но, а сти­хий­но», она и про­ти­во­сто­ит, а пото­му и «пред­став­ля­ет­ся дан­ным инди­ви­дам не как их соб­ствен­ная объ­еди­нен­ная сила, а как некая чуж­дая, вне их сто­я­щая власть, о про­ис­хож­де­нии и тен­ден­ци­ях раз­ви­тия кото­рой они ниче­го не зна­ют; они, сле­до­ва­тель­но, уже не могут гос­под­ство­вать над этой силой, — напро­тив, послед­няя про­хо­дит теперь ряд фаз и сту­пе­ней раз­ви­тия, не толь­ко не зави­ся­щих от воли и пове­де­ния людей, а наобо­рот, направ­ля­ю­щих эту волю и это пове­де­ние»[2]. Непо­сред­ствен­но власть обще­ствен­но­го цело­го над инди­ви­дом обна­ру­жи­ва­ет­ся и высту­па­ет в виде госу­дар­ства, поли­ти­че­ско­го строя обще­ства, в виде систе­мы мораль­ных, нрав­ствен­ных и пра­во­вых огра­ни­че­ний, норм обще­ствен­но­го пове­де­ния и, далее, эсте­ти­че­ских, логи­че­ских и про­чих нор­ма­ти­вов и кри­те­ри­ев. С тре­бо­ва­ни­я­ми и огра­ни­че­ни­я­ми, в них выра­жен­ны­ми и обще­ствен­но санк­ци­о­ни­ру­е­мы­ми, инди­вид с дет­ства вынуж­ден счи­тать­ся гораз­до более осмот­ри­тель­но, чем с непо­сред­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мым внеш­ним обли­ком еди­нич­ных вещей и ситу­а­ций или орга­ни­че­ски врож­ден­ны­ми жела­ни­я­ми, вле­че­ни­я­ми и потреб­но­стя­ми сво­е­го тела. Обще­ствен­ное целое и мисти­фи­ци­ру­ет­ся в «осно­во­по­ло­же­ни­ях» объ­ек­тив­но­го иде­а­лиз­ма.

Обна­жая зем­ную осно­ву иде­а­ли­сти­че­ских иллю­зий, Маркс и Энгельс писа­ли: «Та сум­ма про­из­во­ди­тель­ных сил, капи­та­лов и соци­аль­ных форм обще­ния, кото­рую каж­дый инди­вид и каж­дое поко­ле­ние заста­ют как нечто дан­ное, есть реаль­ная осно­ва того, что фило­со­фы пред­став­ля­ли себе в виде «суб­стан­ции» и в виде «сущ­но­сти чело­ве­ка», что они обо­жеств­ля­ли и с чем боро­лись…»[3]

Меж­ду тем все без исклю­че­ния общие обра­зы рож­да­ют­ся не из все­об­щих схем рабо­ты мыш­ле­ния и воз­ни­ка­ют вовсе не в акте пас­сив­но­го созер­ца­ния нетро­ну­той чело­ве­ком при­ро­ды, а фор­ми­ру­ют­ся в про­цес­се прак­ти­че­ски-пред­мет­но­го ее пре­об­ра­зо­ва­ния чело­ве­ком, обще­ством. Они воз­ни­ка­ют и функ­ци­о­ни­ру­ют как фор­мы обще­ствен­но-чело­ве­че­ской детер­ми­на­ции целе­на­прав­лен­ной воли отдель­но­го лица, т. е. как фор­мы актив­ной дея­тель­но­сти. При­чем общие обра­зы откри­стал­ли­зо­вы­ва­ют­ся в соста­ве духов­ной куль­ту­ры совер­шен­но непред­на­ме­рен­но и неза­ви­си­мо от воли и созна­ния отдель­ных людей, хотя и посред­ством их дея­тель­но­сти. В созер­ца­нии же они высту­па­ют имен­но как фор­мы вещей, создан­ных чело­ве­че­ской дея­тель­но­стью, или как «печа­ти», нало­жен­ные на есте­ствен­но-при­род­ный мате­ри­ал актив­ной дея­тель­но­стью чело­ве­ка, как отчуж­ден­ные во внеш­нем веще­стве фор­мы целе­на­прав­лен­ной воли.

С при­ро­дой как тако­вой люди вооб­ще име­ют дело лишь в той мере, в какой она так или ина­че вовле­че­на в про­цесс обще­ствен­но­го тру­да, пре­вра­ще­на в мате­ри­ал, в сред­ство, в усло­вие актив­ной чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти. Даже звезд­ное небо, в кото­ром чело­ве­че­ский труд реаль­но пока ниче­го не меня­ет, ста­но­вит­ся пред­ме­том вни­ма­ния и созер­ца­ния чело­ве­ка лишь там, где оно пре­вра­ще­но обще­ством в сред­ство ори­ен­та­ции во вре­ме­ни и про­стран­стве, в «ору­дие» жиз­не­де­я­тель­но­сти обще­ствен­но-чело­ве­че­ско­го орга­низ­ма, в «орган» его тела, в его есте­ствен­ные часы, ком­пас и кален­дарь. Все­об­щие фор­мы, зако­но­мер­но­сти при­род­но­го мате­ри­а­ла дей­стви­тель­но про­сту­па­ют, а пото­му и осо­зна­ют­ся имен­но в той мере, в какой этот мате­ри­ал уже реаль­но пре­вра­щен в стро­и­тель­ный мате­ри­ал «неор­га­ни­че­ско­го тела чело­ве­ка», «пред­мет­но­го тела» циви­ли­за­ции, и пото­му все­об­щие фор­мы «вещей в себе» высту­па­ют для чело­ве­ка непо­сред­ствен­но как актив­ные фор­мы функ­ци­о­ни­ро­ва­ния его «неор­га­ни­че­ско­го тела».

Иде­аль­ное непо­сред­ствен­но суще­ству­ет толь­ко как фор­ма (спо­соб, образ) дея­тель­но­сти обще­ствен­но­го чело­ве­ка (т. е. вполне пред­мет­но­го, мате­ри­аль­но­го суще­ства), направ­лен­ной на внеш­ний мир. Поэто­му если гово­рить о мате­ри­аль­ной систе­ме, функ­ци­ей и спо­со­бом суще­ство­ва­ния кото­рой высту­па­ет иде­аль­ное, то такой систе­мой явля­ет­ся толь­ко обще­ствен­ный чело­век в един­стве с тем пред­мет­ным миром, посред­ством кото­ро­го он осу­ществ­ля­ет свою спе­ци­фи­че­ски чело­ве­че­скую жиз­не­де­я­тель­ность. Иде­аль­ное ни в коем слу­чае не сво­ди­мо к состо­я­нию той мате­рии, кото­рая нахо­дит­ся под череп­ной крыш­кой инди­ви­да, т. е. моз­га. Оно есть осо­бая функ­ция чело­ве­ка как субъ­ек­та обще­ствен­но-тру­до­вой дея­тель­но­сти, совер­ша­ю­щей­ся в фор­мах, создан­ных пред­ше­ству­ю­щим раз­ви­ти­ем.

Меж­ду созер­ца­ю­щим и мыс­ля­щим чело­ве­ком и при­ро­дой самой по себе суще­ству­ет очень важ­ное опо­сред­ству­ю­щее зве­но, через кото­рое при­ро­да пре­вра­ща­ет­ся в мысль, а мысль — в тело при­ро­ды. Это — прак­ти­ка, труд, про­из­вод­ство. Имен­но про­из­вод­ство (в самом широ­ком смыс­ле сло­ва) пре­вра­ща­ет пред­мет при­ро­ды в пред­мет созер­ца­ния и мыш­ле­ния. «Даже пред­ме­ты про­стей­шей «чув­ствен­ной досто­вер­но­сти» даны ему (чело­ве­ку. — Э.И.) толь­ко бла­го­да­ря обще­ствен­но­му раз­ви­тию, бла­го­да­ря про­мыш­лен­но­сти и тор­го­вым сно­ше­ни­ям»[4].

Поэто­му-то, гово­рит Маркс, Фей­ер­бах и оста­ет­ся на точ­ке зре­ния созер­ца­ния при­ро­ды и «нико­гда не дости­га­ет пони­ма­ния чув­ствен­но­го мира как сово­куп­ной, живой, чув­ствен­ной дея­тель­но­сти состав­ля­ю­щих его инди­ви­дов»[5], не видит, что пред­мет его созер­ца­ния есть про­дукт сово­куп­но­го чело­ве­че­ско­го тру­да. И что­бы выде­лить образ при­ро­ды самой по себе, надо затра­тить несколь­ко боль­ше тру­да и уси­лий, чем про­стые уси­лия «неза­ин­те­ре­со­ван­но­го», эсте­ти­че­ски раз­ви­то­го созер­ца­ния.

В непо­сред­ствен­ном же созер­ца­нии объ­ек­тив­ные чер­ты «при­ро­ды в себе» пере­пле­те­ны с теми чер­та­ми и фор­ма­ми, кото­рые нало­же­ны на нее пре­об­ра­зу­ю­щей дея­тель­но­стью чело­ве­ка. И более того, все чисто объ­ек­тив­ные харак­те­ри­сти­ки при­род­но­го мате­ри­а­ла даны созер­ца­нию сквозь тот образ, кото­рый при­род­ный мате­ри­ал при­об­рел в ходе и в резуль­та­те субъ­ек­тив­ной дея­тель­но­сти обще­ствен­но­го чело­ве­ка. Созер­ца­ние непо­сред­ствен­но име­ет дело не с объ­ек­том, а с пред­мет­ной дея­тель­но­стью, его пре­об­ра­зу­ю­щей, и с резуль­та­та­ми этой субъ­ек­тив­ной (прак­ти­че­ской) дея­тель­но­сти.

Поэто­му-то чисто объ­ек­тив­ная кар­ти­на при­ро­ды чело­ве­ку рас­кры­ва­ет­ся не в созер­ца­нии, а толь­ко через дея­тель­ность и в дея­тель­но­сти обще­ствен­но про­из­во­дя­ще­го свою жизнь чело­ве­ка, обще­ства. Мыш­ле­ние, задав­ше­е­ся целью нари­со­вать образ при­ро­ды самой по себе, долж­но это обсто­я­тель­ство пол­но­стью учи­ты­вать.

Ибо та же самая дея­тель­ность, кото­рая пре­об­ра­зу­ет (изме­ня­ет, а ино­гда и иска­жа­ет) «под­лин­ный образ» при­ро­ды, толь­ко и может пока­зать, каков он до и без «субъ­ек­тив­ных иска­же­ний». Сле­до­ва­тель­но, толь­ко прак­ти­ка спо­соб­на раз­ре­шить вопрос, какие чер­ты пред­ме­та, дан­но­го в созер­ца­нии, при­над­ле­жат само­му пред­ме­ту при­ро­ды, а какие при­вне­се­ны пре­об­ра­зу­ю­щей дея­тель­но­стью чело­ве­ка, т. е. субъ­ек­том.

Поэто­му «вопрос о том, обла­да­ет ли чело­ве­че­ское мыш­ле­ние пред­мет­ной истин­но­стью, — вовсе не вопрос тео­рии, а прак­ти­че­ский вопрос. В прак­ти­ке дол­жен дока­зать чело­век истин­ность, т. е. дей­стви­тель­ность и мощь, посю­сто­рон­ность сво­е­го мыш­ле­ния, — запи­сал К. Маркс во вто­ром тези­се о Фей­ер­ба­хе. — Спор о дей­стви­тель­но­сти или недей­стви­тель­но­сти мыш­ле­ния, изо­ли­ру­ю­ще­го­ся от прак­ти­ки, есть чисто схо­ла­сти­че­ский вопрос»[6].

Здесь и заклю­ча­ет­ся реше­ние мно­гих труд­но­стей, сто­яв­ших и сто­я­щих перед фило­со­фи­ей.

Ана­ли­зи­руя вопрос об отно­ше­нии про­из­вод­ства к потреб­ле­нию, т. е. поли­ти­ко-эко­но­ми­че­скую, а отнюдь не пси­хо­ло­ги­че­скую про­бле­му, Маркс сфор­му­ли­ро­вал ее так: «И если ясно, что про­из­вод­ство достав­ля­ет потреб­ле­нию пред­мет в его внеш­ней фор­ме, то столь же ясно, что потреб­ле­ние пола­га­ет пред­мет про­из­вод­ства иде­аль­но, как внут­рен­ний образ, как потреб­ность, как вле­че­ние и как цель»[7]. Но потреб­ле­ние, как пока­зы­ва­ет Маркс, есть лишь внут­рен­ний момент про­из­вод­ства, или само про­из­вод­ство, посколь­ку оно созда­ет не толь­ко внеш­ний пред­мет, но и субъ­ек­та, спо­соб­но­го про­из­во­дить и вос­про­из­во­дить этот пред­мет, а затем потреб­лять его соот­вет­ству­ю­щим обра­зом. Ины­ми сло­ва­ми, про­из­вод­ство созда­ет саму фор­му актив­ной дея­тель­но­сти чело­ве­ка, или спо­соб­ность созда­вать пред­мет опре­де­лен­ной фор­мы и исполь­зо­вать его по его назна­че­нию, т. е. по роли и функ­ции в обще­ствен­ном орга­низ­ме. В виде актив­ной, дея­тель­ной спо­соб­но­сти чело­ве­ка как аген­та обще­ствен­но­го про­из­вод­ства пред­мет как про­дукт про­из­вод­ства суще­ству­ет иде­аль­но, т. е. как внут­рен­ний образ, как потреб­ность, как побуж­де­ние и цель чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти.

Иде­аль­ное есть поэто­му не что иное, как фор­ма вещи, но вне вещи, а имен­но в чело­ве­ке, в фор­ме его актив­ной дея­тель­но­сти суще­ству­ю­щая, обще­ствен­но-опре­де­лен­ная фор­ма актив­но­сти чело­ве­че­ско­го суще­ства. В при­ро­де самой по себе, в том чис­ле в при­ро­де чело­ве­ка, как био­ло­ги­че­ско­го суще­ства, иде­аль­но­го нет. По отно­ше­нию к есте­ствен­но-при­род­ной орга­ни­за­ции чело­ве­че­ско­го тела оно име­ет такой же внеш­ний харак­тер, как и по отно­ше­нию к тому мате­ри­а­лу, в кото­ром оно реа­ли­зу­ет­ся, опред­ме­чи­ва­ет­ся в виде чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мой вещи. Так, фор­ма кув­ши­на, воз­ни­ка­ю­ще­го под рука­ми гон­ча­ра, не заклю­ча­лась зара­нее ни в кус­ке гли­ны, ни в при­рож­ден­ной ана­то­мо-физио­ло­ги­че­ской орга­ни­за­ции тела инди­ви­ду­у­ма, дей­ству­ю­ще­го в каче­стве гон­ча­ра. Лишь посколь­ку чело­век тре­ни­ру­ет орга­ны сво­е­го тела на пред­ме­тах, созда­ва­е­мых чело­ве­ком для чело­ве­ка, он толь­ко и ста­но­вит­ся носи­те­лем актив­ных форм обще­ствен­но-чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, созда­ю­щей соот­вет­ству­ю­щие пред­ме­ты.

Ясно, что иде­аль­ное, т. е. актив­ная обще­ствен­но-чело­ве­че­ская фор­ма дея­тель­но­сти, непо­сред­ствен­но вопло­ще­но, или, как теперь любят гово­рить, «зако­ди­ро­ва­но», в виде нерв­но-моз­го­вых струк­тур коры моз­га, т. е. вполне мате­ри­аль­но. Но мате­ри­аль­ное бытие иде­аль­но­го не есть само иде­аль­ное, а толь­ко фор­ма его выра­же­ния в орга­ни­че­ском теле инди­ви­да. Иде­аль­ное само по себе — это обще­ствен­но-опре­де­лен­ная фор­ма жиз­не­де­я­тель­но­сти чело­ве­ка, соот­вет­ству­ю­щая фор­ме ее пред­ме­та и про­дук­та. Пытать­ся объ­яс­нять иде­аль­ное из ана­то­мо-физио­ло­ги­че­ских свойств тела моз­га — такая же неле­пая затея, как и попыт­ка объ­яс­нять денеж­ную фор­му про­дук­та тру­да из физи­ко-хими­че­ских осо­бен­но­стей золо­та. Мате­ри­а­лизм в дан­ном слу­чае заклю­ча­ет­ся вовсе не в том, что­бы отож­де­ствить иде­аль­ное с теми мате­ри­аль­ны­ми про­цес­са­ми, кото­рые про­ис­хо­дят в голо­ве. Мате­ри­а­лизм здесь выра­жа­ет­ся в том, что­бы понять, что иде­аль­ное как обще­ствен­но-опре­де­лен­ная фор­ма дея­тель­но­сти чело­ве­ка, созда­ю­щей пред­мет той или иной фор­мы, рож­да­ет­ся и суще­ству­ет не в голо­ве, а с помо­щью голо­вы в реаль­ной пред­мет­ной дея­тель­но­сти чело­ве­ка как дей­стви­тель­но­го аген­та обще­ствен­но­го про­из­вод­ства.

Поэто­му и науч­ные опре­де­ле­ния иде­аль­но­го полу­ча­ют­ся на пути мате­ри­а­ли­сти­че­ско­го ана­ли­за «ана­то­мии и физио­ло­гии» обще­ствен­но­го про­из­вод­ства мате­ри­аль­ной и духов­ной жиз­ни обще­ства и ни в коем слу­чае не ана­то­мии и физио­ло­гии моз­га как орга­на тела инди­ви­да. Имен­но мир про­дук­тов чело­ве­че­ско­го тру­да в посто­ян­но воз­об­нов­ля­ю­щем­ся акте его вос­про­из­вод­ства есть, как гово­рил Маркс, «чув­ствен­но пред­став­шая перед нами чело­ве­че­ская пси­хо­ло­гия»; та пси­хо­ло­ги­че­ская тео­рия, для кото­рой эта «рас­кры­тая кни­га» чело­ве­че­ской пси­хо­ло­гии неиз­вест­на, не может быть насто­я­щей нау­кой[8]. Когда Маркс опре­де­ля­ет иде­аль­ное как «мате­ри­аль­ное, пере­са­жен­ное в чело­ве­че­скую голо­ву и пре­об­ра­зо­ван­ное в ней», он отнюдь не пони­ма­ет эту «голо­ву» нату­ра­ли­сти­че­ски, есте­ствен­но­на­уч­но. Здесь име­ет­ся в виду обще­ствен­но-раз­ви­тая голо­ва чело­ве­ка, все фор­мы дея­тель­но­сти кото­рой, начи­ная с форм язы­ка, его сло­вар­но­го запа­са и син­так­си­че­ско­го строя и кон­чая логи­че­ски­ми кате­го­ри­я­ми, суть про­дук­ты и фор­мы обще­ствен­но­го раз­ви­тия. Толь­ко будучи выра­же­но в этих фор­мах, внеш­нее, мате­ри­аль­ное пре­вра­ща­ет­ся в обще­ствен­ный факт, в досто­я­ние обще­ствен­но­го чело­ве­ка, т. е. в иде­аль­ное.

Непо­сред­ствен­но пре­об­ра­зо­ва­ние мате­ри­аль­но­го в иде­аль­ное состо­ит в том, что внеш­ний факт выра­жа­ет­ся в язы­ке — в «непо­сред­ствен­ной дей­стви­тель­но­сти мыс­ли» (Маркс). Но язык сам по себе есть столь же мало иде­аль­ное, как и нерв­но-физио­ло­ги­че­ская струк­ту­ра моз­га. Он лишь фор­ма выра­же­ния иде­аль­но­го, его веще­ствен­но-пред­мет­ное бытие. Поэто­му нео­по­зи­ти­визм (Вит­ген­штейн, Кар­нап и им подоб­ные), отож­деств­ля­ю­щий мыш­ле­ние (т. е. иде­аль­ное) с язы­ком, с систе­мой тер­ми­нов и выска­зы­ва­ний, совер­ша­ет ту же самую нату­ра­ли­сти­че­скую ошиб­ку, что и уче­ния, отож­деств­ля­ю­щие иде­аль­ное со струк­ту­ра­ми и функ­ци­я­ми моз­го­вой тка­ни. Здесь так­же за иде­аль­ное при­ни­ма­ет­ся лишь фор­ма его веще­ствен­но­го выра­же­ния. Мате­ри­аль­ное дей­стви­тель­но «пере­са­жи­ва­ет­ся» в чело­ве­че­скую голо­ву, а не про­сто в мозг как орган тела инди­ви­да, во-пер­вых, лишь в том слу­чае, если оно выра­же­но в непо­сред­ствен­но общезна­чи­мых фор­мах язы­ка (пони­ма­е­мо­го в широ­ком смыс­ле сло­ва, вклю­чая язык чер­те­жей, схем, моде­лей и пр.), и, во-вто­рых, если оно пре­об­ра­зо­ва­но в актив­ную фор­му дея­тель­но­сти чело­ве­ка с реаль­ным пред­ме­том (а не про­сто в «тер­мин» или «выска­зы­ва­ние» как веще­ствен­ное тело язы­ка). Ина­че гово­ря, пред­мет ока­зы­ва­ет­ся иде­а­ли­зо­ван­ным лишь там, где созда­на спо­соб­ность актив­но вос­со­здать его, опи­ра­ясь на язык слов и чер­те­жей, где созда­на спо­соб­ность пре­вра­щать сло­во в дело, а через дело в вещь.

Это пре­крас­но пони­мал Спи­но­за. Неда­ром он свя­зы­вал адек­ват­ные идеи, выра­жа­е­мые сло­ва­ми язы­ка, как раз с уме­ни­ем вос­про­из­во­дить в реаль­ном про­стран­стве задан­ную сло­ва­ми фор­му. Имен­но отсю­да он выво­дил раз­ли­чие меж­ду опре­де­ле­ни­ем, выра­жа­ю­щим суще­ство дела, т. е. иде­аль­ный образ объ­ек­та, и номи­наль­но-фор­маль­ной дефи­ни­ци­ей, фик­си­ру­ю­щей более или менее слу­чай­но выхва­чен­ное свой­ство объ­ек­та, его внеш­ний при­знак. Напри­мер, круг мож­но опре­де­лить как «фигу­ру, у кото­рой линии, про­ве­ден­ные от цен­тра к окруж­но­сти, рав­ны». Одна­ко такая дефи­ни­ция «совсем не выра­жа­ет сущ­но­сти кру­га, а толь­ко неко­то­рое его свой­ство», к тому же свой­ство про­из­вод­ное, вто­рич­ное. Дру­гое дело, когда дефи­ни­ция будет заклю­чать в себе «бли­жай­шую при­чи­ну вещи». Тогда круг дол­жен быть опре­де­лен сле­ду­ю­щим обра­зом: «…фигу­ра, опи­сы­ва­е­мая какой-либо лини­ей, один конец кото­рой закреп­лен, а дру­гой подви­жен»[9]. Послед­няя дефи­ни­ция зада­ет спо­соб постро­е­ния вещи в реаль­ном про­стран­стве. Здесь номи­наль­ное опре­де­ле­ние воз­ни­ка­ет вме­сте с реаль­ным дей­стви­ем мыс­ля­ще­го тела по про­стран­ствен­но­му кон­ту­ру объ­ек­та идеи. В таком слу­чае чело­век и вла­де­ет адек­ват­ной иде­ей, т. е. иде­аль­ным обра­зом вещи, а не толь­ко зна­ка­ми, выра­жен­ны­ми в сло­вах. Это — глу­бо­кое, при­том мате­ри­а­ли­сти­че­ское пони­ма­ние при­ро­ды иде­аль­но­го. Иде­аль­ное суще­ству­ет там, где нали­цо спо­соб­ность вос­со­здать объ­ект в про­стран­стве, опи­ра­ясь на сло­во, на язык, в соче­та­нии с потреб­но­стью в объ­ек­те, плюс мате­ри­аль­ное обес­пе­че­ние акта сози­да­ния.

Опре­де­ле­ние иде­аль­но­го, таким обра­зом, сугу­бо диа­лек­тич­но. Это то, чего нет и вме­сте с тем есть, то, что не суще­ству­ет в виде внеш­ней, чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мой вещи и вме­сте с тем суще­ству­ет как дея­тель­ная спо­соб­ность чело­ве­ка. Это бытие, кото­рое, одна­ко, рав­но небы­тию, или налич­ное бытие внеш­ней вещи в фазе ее ста­нов­ле­ния в дея­тель­но­сти субъ­ек­та, в виде его внут­рен­не­го обра­за, потреб­но­сти, побуж­де­ния и цели. Имен­но поэто­му иде­аль­ное бытие вещи и отли­ча­ет­ся от ее реаль­но­го бытия, как и от тех телес­но-веще­ствен­ных струк­тур моз­га и язы­ка, посред­ством кото­рых оно суще­ству­ет «внут­ри» субъ­ек­та. От струк­тур моз­га и язы­ка иде­аль­ный образ пред­ме­та прин­ци­пи­аль­но отли­ча­ет­ся тем, что он — фор­ма внеш­не­го пред­ме­та. От внеш­не­го же пред­ме­та иде­аль­ный образ отли­ча­ет­ся тем, что он опред­ме­чен непо­сред­ствен­но не во внеш­нем веще­стве при­ро­ды, а в орга­ни­че­ском теле чело­ве­ка и в теле язы­ка как субъ­ек­тив­ный образ. Иде­аль­ное есть, сле­до­ва­тель­но, субъ­ек­тив­ное бытие пред­ме­та, или «ино­бы­тие» пред­ме­та, — бытие одно­го пред­ме­та в дру­гом и через дру­гое, как выра­жал такую ситу­а­цию Гегель.

Иде­аль­ное как фор­ма дея­тель­но­сти обще­ствен­но­го чело­ве­ка суще­ству­ет там, где про­ис­хо­дит, по выра­же­нию Геге­ля, про­цесс «сня­тия внеш­но­сти», т. е. про­цесс пре­вра­ще­ния тела при­ро­ды в пред­мет дея­тель­но­сти чело­ве­ка, в пред­мет тру­да, а затем в про­дукт тру­да. То же самое мож­но выра­зить и по-дру­го­му: фор­ма внеш­ней вещи, вовле­чен­ной в про­цесс тру­да, «сни­ма­ет­ся» в субъ­ек­тив­ной фор­ме пред­мет­ной дея­тель­но­сти; послед­няя же пред­мет­но фик­си­ру­ет­ся в субъ­ек­те в виде меха­низ­мов выс­шей нерв­ной дея­тель­но­сти. А затем обрат­ная оче­редь тех же мета­мор­фоз — сло­вес­но выра­жен­ное пред­став­ле­ние пре­вра­ща­ет­ся в дело, а через дело — в фор­му внеш­ней, чув­ствен­но созер­ца­е­мой вещи, в вещь. Эти два встреч­ных ряда мета­мор­фоз реаль­но замкну­ты на цикл: вещь — дело — сло­во — дело — вещь. В посто­ян­но воз­об­нов­ля­ю­щем­ся цик­ли­че­ском дви­же­нии толь­ко и суще­ству­ет иде­аль­ное, иде­аль­ный образ вещи.

Непо­сред­ствен­но иде­аль­ное осу­ществ­ля­ет­ся в сим­во­ле и через сим­вол, т. е. через внеш­нее, чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мое, види­мое или слы­ши­мое тело сло­ва. Но дан­ное тело, оста­ва­ясь самим собой, в то же вре­мя ока­зы­ва­ет­ся быти­ем дру­го­го тела и в каче­стве тако­во­го его «иде­аль­ным быти­ем», его зна­че­ни­ем, кото­рое совер­шен­но отлич­но от его непо­сред­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мой уша­ми или гла­за­ми телес­ной фор­мы. Сло­во как знак, как назва­ние не име­ет ниче­го обще­го с тем, зна­ком чего оно явля­ет­ся. Это «общее» обна­ру­жи­ва­ет­ся толь­ко в акте пре­вра­ще­ния сло­ва в дело, а через дело — в вещь (а затем и в обрат­ном про­цес­се), в прак­ти­ке и усво­е­нии ее резуль­та­тов.

Чело­век суще­ству­ет как чело­век, как субъ­ект дея­тель­но­сти, направ­лен­ной на окру­жа­ю­щий мир и на само­го себя, с тех пор и до тех пор, пока он актив­но про­из­во­дит свою реаль­ную жизнь в фор­мах, создан­ных им самим, его соб­ствен­ным тру­дом. И труд, реаль­ное пре­об­ра­зо­ва­ние окру­жа­ю­ще­го мира и само­го себя, совер­ша­ю­ще­е­ся в обще­ствен­но раз­ви­тых и обще­ствен­но уза­ко­нен­ных фор­мах, как раз и есть тот про­цесс — совер­шен­но неза­ви­си­мо от мыш­ле­ния начи­на­ю­щий­ся и про­дол­жа­ю­щий­ся, — внут­ри кото­ро­го в каче­стве его мета­мор­фо­зы рож­да­ет­ся и функ­ци­о­ни­ру­ет иде­аль­ное, совер­ша­ет­ся иде­а­ли­за­ция дей­стви­тель­но­сти, при­ро­ды и обще­ствен­ных отно­ше­ний, рож­да­ет­ся язык сим­во­лов как внеш­нее тело иде­аль­но­го обра­за внеш­не­го мира. Здесь — тай­на иде­аль­но­го, и здесь же — ее раз­гад­ка.

Что­бы сде­лать понят­нее как суть этой тай­ны, так и спо­соб, кото­рым ее раз­ре­шил Маркс, про­ана­ли­зи­ру­ем типич­ней­ший слу­чай иде­а­ли­за­ции дей­стви­тель­но­сти, или акт рож­де­ния иде­аль­но­го — поли­ти­ко-эко­но­ми­че­ский фено­мен цены. «Цена, или денеж­ная фор­ма това­ров, как и вооб­ще их сто­и­мост­ная фор­ма, есть нечто, отлич­ное от их чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мой реаль­ной телес­ной фор­мы, сле­до­ва­тель­но — фор­ма лишь иде­аль­ная, суще­ству­ю­щая лишь в пред­став­ле­нии»[10]. Преж­де все­го обра­тим вни­ма­ние, что цена есть объ­ек­тив­ная кате­го­рия, а не пси­хо­фи­зио­ло­ги­че­ский фено­мен. И одна­ко цена — «фор­ма лишь иде­аль­ная». Имен­но в этом заклю­ча­ет­ся мате­ри­а­лизм марк­сов­ско­го пони­ма­ния цены. Иде­а­лизм же, напро­тив, состо­ит в утвер­жде­нии, что цена, посколь­ку она фор­ма лишь иде­аль­ная, суще­ству­ет толь­ко как субъ­ек­тив­но-пси­хи­че­ский фено­мен. Послед­нее тол­ко­ва­ние цены дал не кто иной, как Берк­ли, высту­пав­ший не толь­ко как фило­соф, но и как эко­но­мист.

Под­вер­гая кри­ти­ке иде­а­ли­сти­че­ское пони­ма­ние денег, Маркс пока­зал, что цена есть сто­и­мость про­дук­та тру­да чело­ве­ка, выра­жен­ная в день­гах, напри­мер, в извест­ном коли­че­стве золо­та. Но золо­то само по себе, от при­ро­ды, не есть день­ги. День­га­ми оно ока­зы­ва­ет­ся лишь посколь­ку испол­ня­ет свое­об­раз­ную обще­ствен­ную функ­цию — меры сто­и­мо­сти всех това­ров и в каче­стве тако­вой функ­ци­о­ни­ру­ет в систе­ме обще­ствен­ных отно­ше­ний меж­ду людь­ми в про­цес­се про­из­вод­ства и обме­на про­дук­тов. Отсю­да и иде­аль­ность фор­мы цены. Золо­то в про­цес­се обра­ще­ния, оста­ва­ясь самим собой, тем не менее непо­сред­ствен­но ока­зы­ва­ет­ся фор­мой суще­ство­ва­ния и дви­же­ния неко­то­ро­го «дру­го­го», пред­став­ля­ет и заме­ща­ет в про­цес­се товар­но-денеж­но­го кру­го­обо­ро­та это «дру­гое», ока­зы­ва­ясь его мета­мор­фо­зой. «…В цене товар, с одной сто­ро­ны, всту­па­ет в отно­ше­ние к день­гам как к чему-то вне его суще­му и, во-вто­рых, он сам иде­аль­но поло­жен как день­ги, так как день­ги име­ют отлич­ную от него реаль­ность… Наря­ду с реаль­ны­ми день­га­ми, товар суще­ству­ет теперь как иде­аль­но поло­жен­ные день­ги»[11]. «После того как день­ги реаль­но пола­га­ют­ся как товар, товар иде­аль­но пола­га­ет­ся как день­ги»[12].

Иде­аль­ное пола­га­ние, или пола­га­ние реаль­но­го про­дук­та как иде­аль­но­го обра­за дру­го­го про­дук­та, совер­ша­ет­ся в про­цес­се обра­ще­ния товар­ных масс. Оно воз­ни­ка­ет как сред­ство раз­ре­ше­ния про­ти­во­ре­чий, вызрев­ших в ходе про­цес­са обра­ще­ния, внут­ри него (а не внут­ри голо­вы, хотя и не без помо­щи голо­вы), как сред­ство удо­вле­тво­ре­ния потреб­но­сти, назрев­шей в товар­ном кру­го­обо­ро­те. Потреб­ность, высту­па­ю­щая в виде нераз­ре­шен­но­го про­ти­во­ре­чия товар­ной фор­мы, удо­вле­тво­ря­ет­ся, раз­ре­ша­ет­ся тем, что один товар «истор­га­ет­ся» из их рав­но­прав­ной семьи и пре­вра­ща­ет­ся в непо­сред­ствен­но обще­ствен­ный эта­лон обще­ствен­но необ­хо­ди­мых затрат тру­да. Зада­ча, как гово­рит Маркс, воз­ни­ка­ет тут вме­сте со сред­ства­ми ее реше­ния.

В реаль­ном обмене уже до появ­ле­ния денег (до пре­вра­ще­ния золо­та в день­ги) скла­ды­ва­ет­ся такая ситу­а­ция: «Обо­рот това­ров, в кото­ром това­ро­вла­дель­цы обме­ни­ва­ют свои соб­ствен­ные изде­лия на раз­лич­ные дру­гие изде­лия и при­рав­ни­ва­ют их друг к дру­гу, нико­гда не совер­ша­ет­ся без того, что­бы при этом раз­лич­ные това­ры раз­лич­ных това­ро­вла­дель­цев в пре­де­лах их обо­ро­тов не обме­ни­ва­лись на один и тот же тре­тий товар и не при­рав­ни­ва­лись ему как сто­и­мо­сти. Такой тре­тий товар, ста­но­вясь экви­ва­лен­том для дру­гих раз­лич­ных това­ров, непо­сред­ствен­но при­об­ре­та­ет все­об­щую, или обще­ствен­ную, фор­му экви­ва­лен­та…»[13] Так и воз­ни­ка­ет воз­мож­ность и необ­хо­ди­мость выра­жать вза­им­ное мено­вое отно­ше­ние двух това­ров через мено­вую сто­и­мость тре­тье­го, при­чем послед­ний непо­сред­ствен­но в реаль­ный обмен уже не всту­па­ет, а слу­жит толь­ко общей мерой сто­и­мо­сти реаль­но обме­ни­ва­е­мых това­ров. И посколь­ку «тре­тий товар», хотя он телес­но в обмен не всту­па­ет, все же в акте обме­на участ­ву­ет, постоль­ку он и при­сут­ству­ет здесь толь­ко иде­аль­но, т. е. в пред­став­ле­нии, в уме това­ро­вла­дель­цев, в речи, на бума­ге и т. д. Но тем самым он пре­вра­ща­ет­ся в сим­вол, имен­но в сим­вол обще­ствен­ных отно­ше­ний меж­ду людь­ми.

С этим обсто­я­тель­ством и свя­за­ны все неле­пые тео­рии денег и сто­и­мо­сти, сво­дя­щие сто­и­мость и ее фор­мы к чистой сим­во­ли­ке, к назва­нию отно­ше­ний, к кон­вен­ци­о­наль­но или зако­но­да­тель­но учре­жда­е­мо­му зна­ку. Назван­ные тео­рии по логи­ке сво­е­го рож­де­ния и постро­е­ния орга­ни­че­ски род­ствен­ны (и схо­жи с ними, как близ­не­цы) тем фило­соф­ско-логи­че­ским уче­ни­ям, кото­рые, не умея понять акта рож­де­ния иде­аль­но­го из про­цес­са пред­мет­но-прак­ти­че­ской дея­тель­но­сти обще­ствен­но­го чело­ве­ка, в ито­ге объ­яв­ля­ют фор­мы выра­же­ния иде­аль­но­го в речи, в тер­ми­нах и выска­зы­ва­ни­ях кон­вен­ци­о­наль­ны­ми фено­ме­на­ми, за кото­ры­ми, одна­ко, сто­ит нечто мисти­че­ски неуло­ви­мое — то ли «пере­жи­ва­ние» нео­по­зи­ти­ви­стов, то ли «экзи­стен­ция» экзи­стен­ци­а­ли­стов, то ли инту­и­тив­но ухва­ты­ва­е­мая бес­те­лес­но-мисти­че­ская «эйде­ти­че­ская сущ­ность» Гус­сер­ля. Маркс осно­ва­тель­но рас­крыл край­нюю бес­со­дер­жа­тель­ность и пусто­ту логи­ки воз­ник­но­ве­ния подоб­ных тео­рий иде­аль­но­го и его све­де­ния к сим­во­лу, к зна­ку бес­пред­мет­ных отно­ше­ний (или свя­зей как тако­вых, свя­зей без веще­ствен­но­го суб­стра­та). «То обсто­я­тель­ство, что това­ры в сво­их ценах пре­вра­ща­ют­ся в золо­то толь­ко иде­аль­но, а золо­то поэто­му толь­ко иде­аль­но пре­вра­ща­ет­ся в день­ги, послу­жи­ло при­чи­ной появ­ле­ния тео­рии иде­аль­ной денеж­ной еди­ни­цы изме­ре­ния. Так как при опре­де­ле­нии цены золо­то и сереб­ро функ­ци­о­ни­ру­ют толь­ко как мыс­лен­но пред­став­ля­е­мое золо­то и сереб­ро, толь­ко как счет­ные день­ги, то ста­ли утвер­ждать, что назва­ния фунт стер­лин­гов, шил­линг, пенс, талер, франк и т. д. обо­зна­ча­ют не весо­вые части золо­та, или сереб­ра, или каким-либо иным обра­зом ове­ществ­лен­ный труд, а обо­зна­ча­ют, наобо­рот, иде­аль­ные ато­мы сто­и­мо­сти»[14]. А далее уже лег­ко было перей­ти к пред­став­ле­нию, соглас­но кото­ро­му цены това­ров суть про­сто назва­ния отно­ше­ний или про­пор­ций, чистые зна­ки.

Таким обра­зом, объ­ек­тив­ные эко­но­ми­че­ские явле­ния пре­вра­ща­ют­ся в про­стые сим­во­лы, за кото­ры­ми скры­ва­ет­ся воля как их суб­стан­ция, пред­став­ле­ние как «внут­рен­нее пере­жи­ва­ние» инди­ви­ду­аль­но­го Я, тол­ку­е­мо­го в духе Юма и Берк­ли. Точ­но по такой же схе­ме совре­мен­ные иде­а­ли­сты в логи­ке пре­вра­ща­ют тер­ми­ны и выска­зы­ва­ния (сло­вес­ную обо­лоч­ку иде­аль­но­го обра­за пред­ме­та) в про­стые назва­ния отно­ше­ний, в кото­рые ста­вит «пере­жи­ва­ния» еди­нич­но­го чело­ве­ка сим­во­ли­зи­ру­ю­щая дея­тель­ность язы­ка. Логи­че­ские отно­ше­ния пре­вра­ща­ют­ся про­сто в назва­ния свя­зей (чего с чем — неиз­вест­но).

Надо спе­ци­аль­но под­черк­нуть, что иде­аль­ное пре­вра­ще­ние това­ра в золо­то, а тем самым золо­та в сим­вол обще­ствен­ных отно­ше­ний про­ис­хо­дит и по вре­ме­ни, и по суще­ству рань­ше, чем реаль­ное пре­вра­ще­ние това­ра в день­ги, т. е. в звон­кую моне­ту. Мерой сто­и­мо­сти това­ров золо­то ста­но­вит­ся рань­ше, чем сред­ством обра­ще­ния, а зна­чит, функ­ци­о­ни­ру­ет в каче­стве денег сна­ча­ла чисто иде­аль­но. «День­ги при­во­дят в обра­ще­ние лишь това­ры, кото­рые иде­аль­но не толь­ко в голо­ве инди­ви­да, но и в пред­став­ле­нии обще­ства (непо­сред­ствен­но — участ­ни­ков про­цес­са покуп­ки и про­да­жи) уже пре­вра­ще­ны в день­ги»[15].

Это прин­ци­пи­аль­но важ­ный пункт марк­сист­ско­го пони­ма­ния не толь­ко фено­ме­на цены, но и про­бле­мы иде­аль­но­го, про­бле­мы иде­а­ли­за­ции дей­стви­тель­но­сти вооб­ще. Дело в том, что акт обме­на все­гда пред­по­ла­га­ет уже сло­жив­шу­ю­ся систе­му опо­сре­до­ван­ных веща­ми отно­ше­ний меж­ду людь­ми и выра­жа­ет­ся в том, что одна из чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мых вещей «истор­га­ет­ся» из систе­мы и, не пере­ста­вая функ­ци­о­ни­ро­вать в ней в каче­стве отдель­но­го, чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мо­го тела, пре­вра­ща­ет­ся в пред­ста­ви­те­ля любо­го дру­го­го тела, в чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мое тело иде­аль­но­го обра­за. Оста­ва­ясь самой собою, «исторг­ну­тая» вещь в то же вре­мя ока­зы­ва­ет­ся внеш­ним вопло­ще­ни­ем дру­гой вещи, но не ее чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мо­го обли­ка, а ее сути, т. е. зако­на ее суще­ство­ва­ния внут­ри той систе­мы, кото­рая вооб­ще созда­ет ана­ли­зи­ру­е­мую ситу­а­цию. Дан­ная вещь тем самым пре­вра­ща­ет­ся в сим­вол, зна­че­ние кото­ро­го все вре­мя оста­ет­ся вне его непо­сред­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мо­го обли­ка, в дру­гих чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мых вещах и обна­ру­жи­ва­ет­ся лишь через всю систе­му отно­ше­ний дру­гих вещей к дан­ной вещи или, наобо­рот, дан­ной вещи — ко всем дру­гим. Если же сию вещь реаль­но изъ­ять, «исторг­нуть» из систе­мы, она утра­чи­ва­ет свою роль — зна­че­ние сим­во­ла — и пре­вра­ща­ет­ся вновь в обык­но­вен­ную чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мую вещь наря­ду с дру­ги­ми таки­ми же веща­ми.

Сле­до­ва­тель­но, ее суще­ство­ва­ние и функ­ци­о­ни­ро­ва­ние в каче­стве сим­во­ла при­над­ле­жа­ли не ей как тако­вой, а лишь той систе­ме, внут­ри кото­рой она при­об­ре­та­ет свои свой­ства. При­над­ле­жа­щие ей от при­ро­ды свой­ства к ее бытию в каче­стве сим­во­ла не име­ют поэто­му ника­ко­го отно­ше­ния. Телес­ная, чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мая обо­лоч­ка, «тело» сим­во­ла (тело той вещи, кото­рая пре­вра­ще­на в сим­вол) для ее бытия в каче­стве сим­во­ла явля­ет­ся чем-то совер­шен­но несу­ще­ствен­ным, мимо­лет­ным, вре­мен­ным; «функ­ци­о­наль­ное бытие» такой вещи пол­но­стью погло­ща­ет, как выра­жа­ет­ся Маркс, ее «мате­ри­аль­ное бытие»[16]. И далее: мате­ри­аль­ное тело вещи при­во­дит­ся в согла­сие с ее функ­ци­ей. В резуль­та­те сим­вол пре­вра­ща­ет­ся в знак, т. е. в пред­мет, кото­рый сам по себе не зна­чит уже ниче­го, а толь­ко пред­став­ля­ет, выра­жа­ет дру­гой пред­мет, с кото­рым он сам не име­ет ниче­го обще­го (как назва­ние вещи с самой вещью). Диа­лек­ти­ка пре­вра­ще­ния вещи в сим­вол, а сим­во­ла в знак и про­сле­же­на в «Капи­та­ле» на при­ме­ре воз­ник­но­ве­ния и эво­лю­ции денеж­ной фор­мы сто­и­мо­сти.

Функ­ци­о­наль­ное же суще­ство­ва­ние сим­во­ла заклю­ча­ет­ся имен­но в том, что он пред­став­ля­ет не себя, а дру­гое и явля­ет­ся сред­ством, ору­ди­ем выяв­ле­ния сути дру­гих чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мых вещей, т. е. их все­об­ще­го, обще­ствен­но-чело­ве­че­ско­го зна­че­ния, их роли и функ­ции внут­ри обще­ствен­но­го орга­низ­ма. Ины­ми сло­ва­ми, функ­ция сим­во­ла состо­ит как раз в том, что­бы быть телом иде­аль­но­го обра­за внеш­ней вещи, точ­нее — зако­на ее суще­ство­ва­ния, все­об­ще­го. Сим­вол, изъ­ятый из реаль­но­го про­цес­са обме­на веществ меж­ду обще­ствен­ным чело­ве­ком и при­ро­дой, пере­ста­ет вооб­ще быть и сим­во­лом, телес­ной обо­лоч­кой иде­аль­но­го обра­за. Из его тела уле­ту­чи­ва­ет­ся его «душа», ибо тако­вой была имен­но пред­мет­ная дея­тель­ность обще­ствен­но­го чело­ве­ка, осу­ществ­ляв­шая обмен веществ меж­ду оче­ло­ве­чен­ной и дев­ствен­ной при­ро­дой.

Без иде­аль­но­го обра­за чело­век вооб­ще не может осу­ществ­лять обмен веществ с при­ро­дой, а инди­вид не может опе­ри­ро­вать веща­ми, вовле­чен­ны­ми в про­цесс обще­ствен­но­го про­из­вод­ства. Иде­аль­ный же образ тре­бу­ет для сво­е­го осу­ществ­ле­ния веще­ствен­но­го мате­ри­а­ла, в том чис­ле язы­ка. Поэто­му труд рож­да­ет потреб­ность в язы­ке, а затем и сам язык.

Когда чело­век дей­ству­ет с сим­во­лом или со зна­ком, а не с пред­ме­том, опи­ра­ясь на сим­вол и знак, он и дей­ству­ет не в иде­аль­ном, а лишь в сло­вес­ном плане. Очень часто слу­ча­ет­ся, что вме­сто того, что­бы с помо­щью тер­ми­на рас­крыть дей­стви­тель­ную суть вещи, инди­вид видит толь­ко сам тер­мин с его тра­ди­ци­он­ным зна­че­ни­ем, видит толь­ко сим­вол, его чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мое тело. В таком слу­чае язы­ко­вая сим­во­ли­ка из могу­че­го ору­дия реаль­но­го дей­ствия с веща­ми пре­вра­ща­ет­ся в фетиш, заго­ра­жи­ва­ю­щий сво­им телом ту реаль­ность, кото­рую она пред­став­ля­ет. И тогда вме­сто того, что­бы пони­мать и созна­тель­но изме­нять внеш­ний мир сооб­раз­но его все­об­щим зако­нам, выра­жен­ным в виде иде­аль­но­го обра­за, чело­век начи­на­ет видеть и изме­нять лишь сло­вес­но-тер­ми­но­ло­ги­че­ское выра­же­ние и думать при этом, что он изме­ня­ет сам мир.

В фети­ши­за­ции сло­вес­но­го бытия иде­аль­но­го Маркс и Энгельс ули­чи­ли лево­ге­ге­льян­скую фило­со­фию эпо­хи ее раз­ло­же­ния. Такая фети­ши­за­ция сло­вес­но­го бытия и вме­сте с тем систе­мы обще­ствен­ных отно­ше­ний, кото­рую оно пред­став­ля­ет, ока­зы­ва­ет­ся абсо­лют­но неиз­беж­ным фина­лом вся­кой фило­со­фии, не пони­ма­ю­щей, что иде­аль­ное рож­да­ет­ся и вос­про­из­во­дит­ся толь­ко про­цес­сом пред­мет­но-прак­ти­че­ской дея­тель­но­сти обще­ствен­но­го чело­ве­ка и что в этом про­цес­се оно толь­ко и суще­ству­ет. В про­тив­ном слу­чае как раз и воз­ни­ка­ет та или иная фор­ма фети­ши­за­ции и внеш­не­го мира, и сим­во­ли­ки.

Дан­ное, налич­но сло­жив­ше­е­ся состо­я­ние обще­ствен­ных отно­ше­ний, с одной сто­ро­ны, и налич­ное выра­же­ние их в язы­ке, тер­ми­но­ло­гии и син­так­си­че­ских струк­ту­рах — с дру­гой, начи­на­ют казать­ся таки­ми же «свя­ты­ми», как идо­лы для дика­ря, как крест для хри­сти­а­ни­на, т. е. един­ствен­но воз­мож­ны­ми вопло­ще­ни­я­ми иде­аль­но­го, его под­лин­ным, хотя и несколь­ко иска­жен­ным зем­ны­ми усло­ви­я­ми, обли­ком. Самое коми­че­ское в том, что любая раз­но­вид­ность фети­ши­за­ции сло­вес­но-сим­во­ли­че­ско­го суще­ство­ва­ния иде­аль­но­го не схва­ты­ва­ет само­го иде­аль­но­го как тако­во­го. Она фик­си­ру­ет резуль­та­ты чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, но не самую дея­тель­ность чело­ве­ка. Поэто­му она схва­ты­ва­ет не само иде­аль­ное, а толь­ко его отчуж­ден­ные во внеш­них пред­ме­тах или в язы­ке, застыв­шие про­дук­ты. И не уди­ви­тель­но: иде­аль­ное, как фор­ма чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, и суще­ству­ет толь­ко в дея­тель­но­сти, а не в ее резуль­та­тах, ибо дея­тель­ность и есть посто­ян­ное, для­ще­е­ся отри­ца­ние налич­ных, чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мых форм вещей, их изме­не­ние, их сня­тие в новых фор­мах, про­те­ка­ю­щее по все­об­щим зако­но­мер­но­стям, выра­жен­ным в иде­аль­ных фор­мах. Когда пред­мет создан, потреб­ность обще­ства в нем удо­вле­тво­ре­на, а дея­тель­ность угас­ла в ее про­дук­те, умер­ло и самое иде­аль­ное.

Иде­аль­ный образ, ска­жем, хле­ба воз­ни­ка­ет в пред­став­ле­нии голод­но­го чело­ве­ка или пека­ря. В голо­ве сыто­го чело­ве­ка, заня­то­го стро­и­тель­ством дома, не воз­ни­ка­ет иде­аль­ный хлеб. Но, если взять обще­ство в целом, в нем все­гда нали­че­ству­ет и иде­аль­ный хлеб, и иде­аль­ный дом, и любой иде­аль­ный пред­мет, с кото­рым име­ет дело чело­век в про­цес­се про­из­вод­ства и вос­про­из­вод­ства сво­ей мате­ри­аль­ной жиз­ни. Вслед­ствие это­го в чело­ве­ке иде­а­ли­зо­ва­на вся при­ро­да, а не толь­ко та ее часть, кото­рую он непо­сред­ствен­но про­из­во­дит и вос­про­из­во­дит или ути­ли­тар­но потреб­ля­ет. Без посто­ян­но воз­об­нов­ля­ю­щей­ся иде­а­ли­за­ции реаль­ных пред­ме­тов чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти, без пре­вра­ще­ния их в иде­аль­ное, а тем самым и без сим­во­ли­за­ции чело­век вооб­ще не может быть дея­тель­ным субъ­ек­том обще­ствен­но­го про­из­вод­ства.

Иде­аль­ное все­гда высту­па­ет как про­дукт и фор­ма чело­ве­че­ско­го тру­да, целе­на­прав­лен­но­го пре­об­ра­зо­ва­ния при­род­но­го мате­ри­а­ла и обще­ствен­ных отно­ше­ний, совер­ша­е­мо­го обще­ствен­ным чело­ве­ком. Иде­аль­ное есть толь­ко там, где есть инди­вид, совер­ша­ю­щий свою дея­тель­ность в фор­мах, задан­ных ему пред­ше­ству­ю­щим раз­ви­ти­ем чело­ве­че­ства. Нали­чи­ем иде­аль­но­го пла­на дея­тель­но­сти чело­век и отли­ча­ет­ся от живот­но­го. «…Самый пло­хой архи­тек­тор от наи­луч­шей пче­лы с само­го нача­ла отли­ча­ет­ся тем, что, преж­де чем стро­ить ячей­ку из вос­ка, он уже постро­ил ее в сво­ей голо­ве. В кон­це про­цес­са тру­да полу­ча­ет­ся резуль­тат, кото­рый уже в нача­ле это­го про­цес­са имел­ся в пред­став­ле­нии чело­ве­ка, т. е. иде­аль­но»[17].

Надо еще раз отме­тить, что если пони­мать голо­ву нату­ра­ли­сти­че­ски, т. е. как мате­ри­аль­ный орган тела отдель­но­го инди­ви­да, то ника­кой прин­ци­пи­аль­ной раз­ни­цы меж­ду архи­тек­то­ром и пче­лой не ока­жет­ся. Ячей­ка из вос­ка, кото­рую лепит пче­ла, тоже име­ет­ся «зара­нее», в виде фор­мы дея­тель­но­сти насе­ко­мо­го, запро­грам­ми­ро­ван­ной в ее нерв­ных узлах. В этом смыс­ле про­дукт дея­тель­но­сти пче­лы тоже задан «иде­аль­но», до его реаль­но­го осу­ществ­ле­ния. Одна­ко фор­мы дея­тель­но­сти живот­но­го при­рож­де­ны ему, уна­сле­до­ва­ны вме­сте со струк­тур­но-ана­то­ми­че­ской орга­ни­за­ци­ей тела. Фор­ма дея­тель­но­сти, кото­рую мы можем обо­зна­чить как иде­аль­ное бытие про­дук­та, нико­гда не отде­ля­ет­ся от тела живот­но­го ина­че, как в виде неко­е­го реаль­но­го про­дук­та. Прин­ци­пи­аль­ное отли­чие дея­тель­но­сти чело­ве­ка от дея­тель­но­сти живот­но­го состо­ит имен­но в том, что ни одна фор­ма этой дея­тель­но­сти, ни одна спо­соб­ность не насле­ду­ет­ся вме­сте с ана­то­ми­че­ской орга­ни­за­ци­ей тела. Все фор­мы дея­тель­но­сти (дея­тель­ные спо­соб­но­сти) пере­да­ют­ся здесь толь­ко через фор­мы пред­ме­тов, создан­ных чело­ве­ком для чело­ве­ка. Поэто­му инди­ви­ду­аль­ное усво­е­ние чело­ве­че­ски-опре­де­лен­ной фор­мы дея­тель­но­сти, т. е. иде­аль­но­го обра­за ее пред­ме­та и про­дук­та, пре­вра­ща­ет­ся в осо­бый про­цесс, не сов­па­да­ю­щий с пред­мет­ным фор­ми­ро­ва­ни­ем при­ро­ды. Поэто­му сама фор­ма дея­тель­но­сти чело­ве­ка пре­вра­ща­ет­ся для чело­ве­ка в осо­бый пред­мет, в пред­мет осо­бой дея­тель­но­сти.

И если выше иде­аль­ное опре­де­ля­лось как фор­ма дея­тель­но­сти чело­ве­ка, то такое опре­де­ле­ние было, стро­го гово­ря, непол­ным. Оно харак­те­ри­зо­ва­ло иде­аль­ное лишь по его пред­мет­но обу­слов­лен­но­му содер­жа­нию. Но иде­аль­ное есть лишь там, где сама фор­ма дея­тель­но­сти, соот­вет­ству­ю­щая фор­ме внеш­не­го пред­ме­та, пре­вра­ща­ет­ся для чело­ве­ка в осо­бый пред­мет, с кото­рым он может дей­ство­вать осо­бо, не тро­гая и не изме­няя до поры до вре­ме­ни реаль­но­го пред­ме­та. Чело­век, и толь­ко чело­век, пере­ста­ет «сли­вать­ся» с фор­мой сво­ей жиз­не­де­я­тель­но­сти, он отде­ля­ет ее от себя и, ста­вя перед собой, пре­вра­ща­ет в пред­став­ле­ние. Так как внеш­няя вещь вооб­ще дана чело­ве­ку лишь посколь­ку она вовле­че­на в про­цесс его дея­тель­но­сти, в ито­го­вом про­дук­те — в пред­став­ле­нии — образ вещи все­гда сли­ва­ет­ся с обра­зом той дея­тель­но­сти, внут­ри кото­рой функ­ци­о­ни­ру­ет эта вещь.

Здесь и заклю­че­на гно­сео­ло­ги­че­ская осно­ва отож­деств­ле­ния вещи с пред­став­ле­ни­ем, реаль­но­го — с иде­аль­ным, т. е. гно­сео­ло­ги­че­ский корень иде­а­лиз­ма любо­го вида и оттен­ка. Прав­да, само по себе опред­ме­чи­ва­ние фор­мы дея­тель­но­сти, в резуль­та­те кото­ро­го созда­ет­ся воз­мож­ность при­нять ее за фор­му вещи и, наобо­рот, фор­му вещи — за про­дукт и фор­му субъ­ек­тив­ной дея­тель­но­сти, за иде­аль­ное, еще не есть иде­а­лизм. Этот реаль­ный факт пре­вра­ща­ет­ся в ту или иную раз­но­вид­ность иде­а­лиз­ма или фети­шиз­ма лишь на поч­ве опре­де­лен­ных соци­аль­ных усло­вий, кон­крет­нее — на поч­ве сти­хий­но­го раз­де­ле­ния тру­да, где фор­ма дея­тель­но­сти навя­зы­ва­ет­ся инди­ви­ду насиль­но, неза­ви­си­мы­ми от него и непо­нят­ны­ми ему соци­аль­ны­ми про­цес­са­ми. Ове­ществ­ле­ние соци­аль­ных форм чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, харак­тер­ное для товар­но­го про­из­вод­ства (товар­ный фети­шизм), совер­шен­но ана­ло­гич­но рели­ги­оз­но­му отчуж­де­нию дея­тель­ных чело­ве­че­ских спо­соб­но­стей в пред­став­ле­нии о богах. Подоб­ная ана­ло­гия осо­зна­ет­ся доста­точ­но ясно уже в пре­де­лах объ­ек­тив­но-иде­а­ли­сти­че­ско­го взгля­да на при­ро­ду иде­аль­но­го. Так, моло­дой Маркс, еще будучи лево­ге­ге­льян­цем, отме­чал, что все древ­ние боги обла­да­ли таким же «дей­стви­тель­ным суще­ство­ва­ни­ем», как и день­ги. «Раз­ве не власт­во­вал древ­ний Молох? Раз­ве Апол­лон Дель­фий­ский не был дей­стви­тель­ной силой в жиз­ни гре­ков? Здесь даже кри­ти­ка Кан­та ниче­го поде­лать не может. Если кто-нибудь пред­став­ля­ет себе, что обла­да­ет сот­ней тале­ров, если это пред­став­ле­ние не есть для него про­из­воль­ное, субъ­ек­тив­ное пред­став­ле­ние, если он верит в него — то для него эти сто вооб­ра­жа­е­мых тале­ров име­ют такое же зна­че­ние, как сто дей­стви­тель­ных… Дей­стви­тель­ные тале­ры име­ют такое же суще­ство­ва­ние, как вооб­ра­жа­е­мые боги. Раз­ве дей­стви­тель­ный талер суще­ству­ет где-либо, кро­ме пред­став­ле­ния, прав­да, обще­го или, ско­рее, обще­ствен­но­го пред­став­ле­ния людей?»[18]

Одна­ко под­лин­ная при­ро­да этой ана­ло­гии была рас­кры­та Марк­сом поз­же, лишь на осно­ве мате­ри­а­ли­сти­че­ско­го пони­ма­ния при­ро­ды и денег, и рели­ги­оз­ных обра­зов. «Схо­жесть» товар­но­го фети­шиз­ма и рели­ги­оз­но­го отчуж­де­ния коре­нит­ся в дей­стви­тель­ной свя­зи обще­ствен­ных пред­став­ле­ний людей с их реаль­ной дея­тель­но­стью, с фор­ма­ми прак­ти­ки, в актив­ной роли иде­аль­но­го обра­за (пред­став­ле­ния). Чело­век спо­со­бен изме­нять фор­му сво­ей дея­тель­но­сти (или иде­аль­ный образ внеш­ней вещи), не тро­гая до поры до вре­ме­ни самой вещи. Но толь­ко пото­му, что он может отде­лить от себя иде­аль­ный образ, опред­ме­тить его и дей­ство­вать с ним, как с вне себя суще­ству­ю­щим пред­ме­том. Вспом­ним еще раз о при­ме­ре с архи­тек­то­ром, при­во­ди­мом Марк­сом. Архи­тек­тор стро­ит дом не про­сто в голо­ве, а с помо­щью голо­вы, в плане пред­став­ле­ния на ват­мане, на плос­ко­сти чер­теж­ной дос­ки. Он тем самым изме­ня­ет свое внут­рен­нее состо­я­ние, выно­ся его вовне и дей­ствуя с ним как с отлич­ным от себя пред­ме­том. Изме­няя тако­вой, он потен­ци­аль­но изме­ня­ет и реаль­ный дом, т. е. изме­ня­ет его иде­аль­но, в воз­мож­но­сти. Это зна­чит, что архи­тек­тор изме­ня­ет один чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мый пред­мет вме­сто дру­го­го.

Ины­ми сло­ва­ми, дея­тель­ность в плане пред­став­ле­ния, изме­ня­ю­щая иде­аль­ный образ пред­ме­та, есть так­же чув­ствен­но-пред­мет­ная дея­тель­ность, пре­об­ра­зу­ю­щая чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мый облик той вещи, на кото­рую она направ­ле­на. Толь­ко вещь-то здесь изме­ня­ет­ся осо­бая; она — толь­ко опред­ме­чен­ное пред­став­ле­ние, или фор­ма дея­тель­но­сти чело­ве­ка, зафик­си­ро­ван­ная как вещь. Это обсто­я­тель­ство и созда­ет воз­мож­ность сма­зы­вать прин­ци­пи­аль­ное фило­соф­ско-гно­сео­ло­ги­че­ское раз­ли­чие меж­ду мате­ри­аль­ной дея­тель­но­стью и дея­тель­но­стью тео­ре­ти­ка и идео­ло­га, непо­сред­ствен­но изме­ня­ю­ще­го лишь сло­вес­но-зна­ко­вое опред­ме­чи­ва­ние иде­аль­но­го обра­за.

Чело­век не может пере­дать дру­го­му чело­ве­ку иде­аль­ное как тако­вое, как чистую фор­му дея­тель­но­сти. Мож­но хоть сто лет наблю­дать за дей­стви­я­ми живо­пис­ца или инже­не­ра, ста­ра­ясь пере­нять спо­соб их дей­ствий, фор­му их дея­тель­но­сти, но таким путем мож­но ско­пи­ро­вать толь­ко внеш­ние при­е­мы их рабо­ты и ни в коем слу­чае не сам иде­аль­ный образ, не самую дея­тель­ную спо­соб­ность. Иде­аль­ное как фор­ма субъ­ек­тив­ной дея­тель­но­сти усва­и­ва­ет­ся лишь посред­ством актив­ной же дея­тель­но­сти с пред­ме­том и про­дук­том этой дея­тель­но­сти, т. е. через фор­му ее про­дук­та, через объ­ек­тив­ную фор­му вещи, через ее дея­тель­ное рас­пред­ме­чи­ва­ние. Иде­аль­ный образ пред­мет­ной дей­стви­тель­но­сти поэто­му и суще­ству­ет толь­ко как фор­ма (спо­соб, образ) живой дея­тель­но­сти, согла­су­ю­ща­я­ся с фор­мой ее пред­ме­та, но не как вещь, не как веще­ствен­но фик­си­ро­ван­ное состо­я­ние или струк­ту­ра.

Иде­аль­ное и есть не что иное, как сово­куп­ность осо­знан­ных инди­ви­дом все­об­щих форм чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, опре­де­ля­ю­щих как цель и закон волю и спо­соб­ность инди­ви­дов к дея­нию. Само собой понят­но, что инди­ви­ду­аль­ная реа­ли­за­ция иде­аль­но­го обра­за все­гда свя­за­на с тем или иным откло­не­ни­ем, или, точ­нее, с кон­кре­ти­за­ци­ей это­го обра­за, с его кор­рек­ти­ров­кой в соот­вет­ствии с кон­крет­ны­ми усло­ви­я­ми, новы­ми обще­ствен­ны­ми потреб­но­стя­ми, осо­бен­но­стя­ми мате­ри­а­ла и т. п. А зна­чит, пред­по­ла­га­ет спо­соб­ность созна­тель­но сопо­став­лять иде­аль­ный образ с реаль­ной дей­стви­тель­но­стью, еще не иде­а­ли­зо­ван­ной. В дан­ном слу­чае иде­аль­ное высту­па­ет для инди­ви­да как осо­бый пред­мет, кото­рый он может целе­на­прав­лен­но изме­нять в согла­сии с тре­бо­ва­ни­я­ми (потреб­но­стя­ми) дея­тель­но­сти. Напро­тив, если иде­аль­ный образ усво­ен инди­ви­дом лишь фор­маль­но, как жест­кая схе­ма и поря­док опе­ра­ций, без пони­ма­ния его про­ис­хож­де­ния и свя­зи с реаль­ной (не иде­а­ли­зо­ван­ной) дей­стви­тель­но­стью, инди­вид ока­зы­ва­ет­ся неспо­соб­ным отно­сить­ся к тако­му обра­зу кри­ти­че­ски, т. е. как к осо­бо­му, отлич­но­му от себя пред­ме­ту. И тогда он как бы сли­ва­ет­ся с ним, не может поста­вить его перед собой как пред­мет, сопо­ста­ви­мый с дей­стви­тель­но­стью, и изме­нить его в согла­сии с нею. В дан­ном слу­чае, соб­ствен­но гово­ря, не инди­вид дей­ству­ет с иде­аль­ным обра­зом, а, ско­рее, дог­ма­ти­зи­ро­ван­ный образ дей­ству­ет в инди­ви­де и посред­ством его. Здесь не иде­аль­ный образ ока­зы­ва­ет­ся дея­тель­ной функ­ци­ей инди­ви­да, а, наобо­рот, инди­вид — функ­ци­ей обра­за, гос­под­ству­ю­ще­го над его созна­ни­ем и волей как извне задан­ная фор­маль­ная схе­ма, как отчуж­ден­ный образ, как фетиш, как систе­ма непре­ре­ка­е­мых пра­вил, неиз­вест­но отку­да взя­тых. Тако­му созна­нию как раз и соот­вет­ству­ет иде­а­ли­сти­че­ское пони­ма­ние при­ро­ды иде­аль­но­го.

И наобо­рот, мате­ри­а­ли­сти­че­ское пони­ма­ние ока­зы­ва­ет­ся есте­ствен­ным для чело­ве­ка ком­му­ни­сти­че­ско­го обще­ства, где куль­ту­ра не про­ти­во­сто­ит инди­ви­ду как нечто извне задан­ное ему, само­сто­я­тель­ное и чужое, а явля­ет­ся фор­мой его соб­ствен­ной актив­ной дея­тель­но­сти. В ком­му­ни­сти­че­ском обще­стве, как пока­зал Маркс, ста­но­вит­ся непо­сред­ствен­но оче­вид­ным тот факт, кото­рый в усло­ви­ях бур­жу­аз­но­го обще­ства выяв­ля­ет­ся лишь путем тео­ре­ти­че­ско­го ана­ли­за, рас­се­и­ва­ю­ще­го неиз­беж­ные здесь иллю­зии, что все фор­мы куль­ту­ры суть толь­ко фор­мы дея­тель­но­сти само­го чело­ве­ка. «Все, что име­ет проч­ную фор­му, как, напри­мер, про­дукт и т. д., высту­па­ет в этом дви­же­нии лишь как момент, как мимо­лет­ный момент… Усло­вия и пред­мет­ные вопло­ще­ния про­цес­са про­из­вод­ства сами в оди­на­ко­вой мере явля­ют­ся его момен­та­ми, а в каче­стве его субъ­ек­тов высту­па­ют толь­ко инди­ви­ды, но инди­ви­ды в их вза­и­мо­от­но­ше­ни­ях, кото­рые они как вос­про­из­во­дят, так и про­из­во­дят зано­во. Здесь перед нами — их соб­ствен­ный посто­ян­ный про­цесс дви­же­ния, в кото­ром они обнов­ля­ют самих себя в такой же мере, в какой они обнов­ля­ют созда­ва­е­мый ими мир богат­ства»[19].

После­до­ва­тель­но мате­ри­а­ли­сти­че­ское пони­ма­ние мыш­ле­ния, есте­ствен­но, кар­ди­наль­ным обра­зом меня­ет и под­ход к узло­вым про­бле­мам логи­ки, в част­но­сти, к истол­ко­ва­нию при­ро­ды логи­че­ских кате­го­рий. Преж­де все­го Маркс и Энгельс уста­но­ви­ли, что инди­ви­ду в его созер­ца­нии дан не про­сто и не пря­мо внеш­ний мир, каков он есть сам по себе, а лишь в про­цес­се его изме­не­ния чело­ве­ком и что, ста­ло быть, как сам созер­ца­ю­щий чело­век, так и созер­ца­е­мый мир суть про­дук­ты исто­рии.

Соот­вет­ствен­но и фор­мы мыш­ле­ния, кате­го­рии были поня­ты не как про­стые абстрак­ции от неисто­ри­че­ски пони­ма­е­мой чув­ствен­но­сти, а преж­де все­го как отра­жен­ные в созна­нии все­об­щие фор­мы чув­ствен­но-пред­мет­ной дея­тель­но­сти обще­ствен­но­го чело­ве­ка. Реаль­ный, пред­мет­ный экви­ва­лент логи­че­ских форм был усмот­рен не про­сто в абстракт­но-общих кон­ту­рах объ­ек­та, созер­ца­е­мо­го инди­ви­дом, а в фор­мах актив­ной дея­тель­но­сти чело­ве­ка, пре­об­ра­зу­ю­ще­го при­ро­ду сооб­раз­но сво­им целям: «…суще­ствен­ней­шей и бли­жай­шей осно­вой чело­ве­че­ско­го мыш­ле­ния явля­ет­ся как раз изме­не­ние при­ро­ды чело­ве­ком, а не одна при­ро­да как тако­вая, и разум чело­ве­ка раз­ви­вал­ся соот­вет­ствен­но тому, как чело­век научал­ся изме­нять при­ро­ду»[20]. Субъ­ек­том мыш­ле­ния здесь ока­зы­вал­ся уже инди­вид в спле­те­нии обще­ствен­ных отно­ше­ний, обще­ствен­но-опре­де­лен­ный инди­вид, все фор­мы жиз­не­де­я­тель­но­сти кото­ро­го даны не при­ро­дой, а исто­ри­ей, про­цес­сом ста­нов­ле­ния чело­ве­че­ской куль­ту­ры.

Сле­до­ва­тель­но, фор­мы чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти (и отра­жа­ю­щие их фор­мы мыш­ле­ния) скла­ды­ва­ют­ся в ходе исто­рии неза­ви­си­мо от воли и созна­ния отдель­ных лиц, кото­рым они про­ти­во­сто­ят как фор­мы исто­ри­че­ски раз­ви­вав­шей­ся систе­мы куль­ту­ры. Послед­няя же раз­ви­ва­ет­ся вовсе не по зако­нам пси­хо­ло­гии, так как раз­ви­тие обще­ствен­но­го созна­ния не про­стая ариф­ме­ти­че­ская сум­ма пси­хи­че­ских про­цес­сов, а осо­бый про­цесс, в общем и целом управ­ля­е­мый зако­на­ми раз­ви­тия мате­ри­аль­ной жиз­ни обще­ства. А они не толь­ко не зави­сят от воли и созна­ния отдель­ных лиц, но и, наобо­рот, актив­но детер­ми­ни­ру­ют волю и созна­ние. Отдель­ный инди­вид все­об­щие фор­мы чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти в оди­ноч­ку не выра­ба­ты­ва­ет и не может выра­бо­тать, какой бы силой абстрак­ции он ни обла­дал, а усва­и­ва­ет их гото­вы­ми в ходе сво­е­го при­об­ще­ния к куль­ту­ре, вме­сте с язы­ком и выра­жен­ны­ми в нем зна­ни­я­ми.

Поэто­му пси­хо­ло­ги­че­ский ана­лиз акта отра­же­ния внеш­не­го мира в отдель­ной чело­ве­че­ской голо­ве не может стать спо­со­бом раз­ра­бот­ки логи­ки. Инди­вид мыс­лит лишь постоль­ку, посколь­ку он уже усво­ил все­об­щие (логи­че­ские) опре­де­ле­ния, исто­ри­че­ски сло­жив­ши­е­ся до него и совер­шен­но неза­ви­си­мо от него. А раз­ви­тие чело­ве­че­ской куль­ту­ры, циви­ли­за­ции пси­хо­ло­гия как нау­ка не иссле­ду­ет, спра­вед­ли­во рас­смат­ри­вая его как неза­ви­си­мую от инди­ви­да пред­по­сыл­ку.

И если фик­са­ция Геге­лем этих фак­тов при­ве­ла его к иде­а­лиз­му, то Маркс и Энгельс, усмот­рев реаль­ный (пред­мет­ный) про­об­раз логи­че­ских опре­де­ле­ний и зако­нов в кон­крет­но-все­об­щих фор­мах и зако­нах пред­мет­ной дея­тель­но­сти обще­ствен­но­го чело­ве­ка, отсек­ли вся­кую воз­мож­ность субъ­ек­ти­вист­ско­го тол­ко­ва­ния самой дея­тель­но­сти. Чело­век воз­дей­ству­ет на при­ро­ду не извне, «веще­ству при­ро­ды он сам про­ти­во­сто­ит как сила при­ро­ды»[21], и пото­му пред­мет­ная дея­тель­ность чело­ве­ка в каж­дом сво­ем звене свя­за­на и опо­сред­ство­ва­на объ­ек­тив­ны­ми, есте­ствен­ны­ми зако­но­мер­но­стя­ми. Чело­век «поль­зу­ет­ся меха­ни­че­ски­ми, физи­че­ски­ми, хими­че­ски­ми свой­ства­ми вещей для того, что­бы в соот­вет­ствии со сво­ей целью при­ме­нить их как ору­дия воз­дей­ствия на дру­гие вещи… Так дан­ное самой при­ро­дой ста­но­вит­ся орга­ном его дея­тель­но­сти, орга­ном, кото­рый он при­со­еди­ня­ет к орга­нам сво­е­го тела, удли­няя таким обра­зом, вопре­ки биб­лии, есте­ствен­ные раз­ме­ры послед­не­го»[22]. В этом как раз и заклю­ча­ет­ся сек­рет уни­вер­саль­но­сти чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, кото­рую иде­а­лизм выда­ет за след­ствие разу­ма, дей­ству­ю­ще­го в чело­ве­ке: «Прак­ти­че­ски уни­вер­саль­ность чело­ве­ка про­яв­ля­ет­ся имен­но в той уни­вер­саль­но­сти, кото­рая всю при­ро­ду пре­вра­ща­ет в его неор­га­ни­че­ское тело, посколь­ку она слу­жит, во-пер­вых, непо­сред­ствен­ным жиз­нен­ным сред­ством для чело­ве­ка, а во-вто­рых, мате­ри­ей, пред­ме­том и ору­ди­ем его жиз­не­де­я­тель­но­сти. При­ро­да есть неор­га­ни­че­ское тело чело­ве­ка, а имен­но — при­ро­да в той мере, в какой сама она не есть чело­ве­че­ское тело»[23].

Поэто­му зако­ны чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти и есть преж­де все­го зако­ны того есте­ствен­но­го мате­ри­а­ла, из кото­ро­го постро­е­но «неор­га­ни­че­ское тело чело­ве­ка», пред­мет­ное тело циви­ли­за­ции; зако­ны дви­же­ния и изме­не­ния пред­ме­тов при­ро­ды, пре­вра­щен­ных в орга­ны чело­ве­ка, в момен­ты про­цес­са про­из­вод­ства мате­ри­аль­ной жиз­ни обще­ства.

В тру­де (про­из­вод­стве) чело­век застав­ля­ет один пред­мет при­ро­ды воз­дей­ство­вать на дру­гой пред­мет той же при­ро­ды, сооб­раз­но их соб­ствен­ным свой­ствам и зако­но­мер­но­стям суще­ство­ва­ния, и вся «хит­рость» его дея­тель­но­сти состо­ит имен­но в уме­нии «посред­ство­вать» пред­мет с пред­ме­том. Маркс и Энгельс дока­за­ли, что логи­че­ские фор­мы и зако­ны дея­тель­но­сти чело­ве­ка суть след­ствие (отра­же­ние) дей­стви­тель­ных, ни от како­го мыш­ле­ния не зави­ся­щих зако­нов пред­мет­но-чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти — прак­ти­ки во всем ее объ­е­ме и раз­ви­тии. Прак­ти­ка же, поня­тая мате­ри­а­ли­сти­че­ски, пред­ста­ла как про­цесс, в дви­же­нии кото­ро­го каж­дый пред­мет, в него вовле­чен­ный, функ­ци­о­ни­ру­ет (ведет себя) сооб­раз­но сво­им соб­ствен­ным зако­но­мер­но­стям, выяв­ляя в про­ис­хо­дя­щих с ним изме­не­ни­ях соб­ствен­ную фор­му и меру.

Таким обра­зом, прак­ти­ка чело­ве­че­ства есть совер­шен­но кон­крет­ный (осо­бен­ный) и в то же вре­мя все­об­щий про­цесс. Она вклю­ча­ет в себя как свои абстракт­ные момен­ты все дру­гие фор­мы и виды дви­же­ния мате­рии и совер­ша­ет­ся в согла­сии с их зако­на­ми. Поэто­му общие зако­ны изме­не­ния при­ро­ды чело­ве­ком ока­зы­ва­ют­ся и общи­ми зако­на­ми изме­не­ния самой при­ро­ды, выяв­ля­е­мы­ми дея­тель­но­стью чело­ве­ка, а не чуж­ды­ми ей пред­пи­са­ни­я­ми, дик­ту­е­мы­ми извне. Все­об­щие зако­ны изме­не­ния при­ро­ды чело­ве­ком это и есть все­об­щие зако­ны при­ро­ды, в согла­сии с кото­ры­ми чело­век толь­ко и может успеш­но ее изме­нять. Будучи осо­знан­ны­ми, они и высту­па­ют как зако­ны разу­ма, как логи­че­ские зако­ны. Их «спе­ци­фи­ка» заклю­ча­ет­ся как раз в их уни­вер­саль­но­сти, т. е. в том, что они — зако­ны не толь­ко субъ­ек­тив­ной дея­тель­но­сти (как зако­ны физио­ло­гии выс­шей нерв­ной дея­тель­но­сти или язы­ка) и не толь­ко объ­ек­тив­ной реаль­но­сти (как зако­ны физи­ки или химии), а зако­ны, оди­на­ко­во управ­ля­ю­щие дви­же­ни­ем и объ­ек­тив­ной реаль­но­сти, и субъ­ек­тив­но чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти. (Это, конеч­но, вовсе не озна­ча­ет, что мыш­ле­ние не обла­да­ет вооб­ще ника­кой «спе­ци­фи­кой», достой­ной изу­че­ния. Мыш­ле­ние как осо­бый про­цесс, обла­да­ю­щий спе­ци­фи­че­ски отли­ча­ю­щи­ми его от дви­же­ния объ­ек­тив­ной реаль­но­сти чер­та­ми, т. е. как одна из пси­хо­фи­зио­ло­ги­че­ских спо­соб­но­стей чело­ве­че­ско­го инди­ви­ду­у­ма, под­ле­жит, разу­ме­ет­ся, само­му тща­тель­но­му изу­че­нию в пси­хо­ло­гии, физио­ло­гии выс­шей нерв­ной дея­тель­но­сти, но не в логи­ке.) В субъ­ек­тив­ном созна­нии они и высту­па­ют как пол­но­моч­ный «пред­ста­ви­тель» прав объ­ек­та, как его все­об­щий иде­аль­ный образ: «Зако­ны логи­ки суть отра­же­ния объ­ек­тив­но­го в субъ­ек­тив­ном созна­нии чело­ве­ка»[24].

Примечания

[1] Маркс К., Энгельс Ф. Сочи­не­ния, т. 23, с. 21.

[2] Там же, т. 3, с. 33.

[3] Там же, с. 37.

[4] Там же, с. 42.

[5] Там же, с. 44.

[6] Там же, с. 1 – 2.

[7] Там же, т. 46, ч. I, с. 28.

[8] См.: Маркс К., Энгельс Ф. Из ран­них про­из­ве­де­ний, с. 594.

[9] Спи­но­за Б. Избран­ные про­из­ве­де­ния, т. 1, с. 352.

[10] Маркс К., Энгельс Ф. Сочи­не­ния, т. 23, с. 105.

В рус­ском пере­во­де это­го прин­ци­пи­аль­но важ­но­го опре­де­ле­ния (ведь речь идет ни боль­ше ни мень­ше, как об иде­аль­но­сти фор­мы сто­и­мо­сти вооб­ще!) допу­ще­на очень досад­ная неточ­ность, из-за кото­рой может воз­ник­нуть впе­чат­ле­ние, буд­то цена, как и фор­ма сто­и­мо­сти вооб­ще, суще­ству­ет исклю­чи­тель­но в вооб­ра­же­нии, в субъ­ек­тив­ном пред­став­ле­нии чело­ве­ка, в его фан­та­зи­ру­ю­щей голо­ве. Меж­ду тем, что вид­но из кон­тек­ста абза­ца, речь идет совсем о дру­гом: о том, что в виде цены сто­и­мость одно­го това­ра (ска­жем, хол­ста) пред­став­ле­на, т. е. выра­же­на, выяв­ле­на, не непо­сред­ствен­но, а толь­ко через дру­гой товар, посред­ством отно­ше­ния его к денеж­но­му това­ру, к золо­ту. Ина­че гово­ря, сто­и­мость пред­став­ле­на не в голо­ве, а в золо­те. Цена и есть сто­и­мость хол­ста, пред­став­лен­ная в извест­ном коли­че­стве золо­та, выра­жен­ная через равен­ство с золо­том, выяв­лен­ная через отно­ше­ние к нему. Такая фор­ма про­яв­ле­ния и име­ну­ет­ся у Марк­са «иде­аль­ной или пред­став­лен­ной» (ideelle oder vorgestellte Form), а не «суще­ству­ю­щей лишь в пред­став­ле­нии». Име­ю­щий­ся пере­вод зачер­ки­ва­ет, по суще­ству, объ­ек­тив­ную диа­лек­ти­ку, кото­рую Маркс вскры­ва­ет в отно­ше­нии меж­ду сто­и­мо­стью и ее денеж­ным выра­же­ни­ем, т. е. ценой.

Немец­кое сло­во «пред­став­ле­на» фигу­ри­ру­ет тут не в субъ­ек­тив­но-пси­хо­ло­ги­че­ском зна­че­нии, а в том зна­че­нии, кото­рое и в рус­ском, и в немец­ком язы­ке свя­за­но со сло­вом «пред­ста­ви­тель», «пред­ста­ви­тель­ство». Эту эти­мо­ло­ги­че­скую тон­кость чрез­вы­чай­но важ­но иметь в виду, читая стра­ни­цы «Капи­та­ла», трак­ту­ю­щие о денеж­ной фор­ме пред­став­ле­ния сто­и­мо­сти, о фор­ме выра­же­ния сто­и­мо­сти в золо­те или в дру­гом денеж­ном това­ре. Речь все вре­мя идет вовсе не о тех «пред­став­ле­ни­ях», кото­рые име­ют о сто­и­мо­сти това­ро­вла­дель­цы и эко­но­ми­сты, а о явле­нии сто­и­мо­сти в виде цены, об объ­ек­тив­ной фор­ме про­яв­ле­ния сто­и­мо­сти в сфе­ре товар­но-денеж­ных отно­ше­ний, а не в «голо­ве», не в «пред­став­ле­нии» (вооб­ра­же­нии) това­ро­вла­дель­ца или эко­но­ми­ста, не об иллю­зи­ях, кото­рые порож­да­ют­ся объ­ек­тив­ной фор­мой пред­став­ле­ния сто­и­мо­сти. Эти иллю­зии вооб­ра­же­ния Маркс ана­ли­зи­ру­ет в дру­гом месте, в гла­ве о товар­ном фети­шиз­ме.

[11] Архив Марк­са и Энгель­са, т. IV. Москва, 1935, с. 157.

[12] Там же, с. 159.

[13] Маркс К., Энгельс Ф. Сочи­не­ния, т. 23, с. 98.

[14] Там же, т. 13, с. 60‑61.

[15] Архив Марк­са и Энгель­са, т. IV, с. 151.

[16] См.: Маркс К., Энгельс Ф. Сочи­не­ния, т. 23, с. 140.

[17] Там же, с. 189.

[18] Маркс К., Энгельс Ф. Из ран­них про­из­ве­де­ний, с. 98.

[19] Маркс К., Энгельс Ф. Сочи­не­ния, т. 46, ч. II, с. 222.

[20] Там же, т. 20, с. 545.

[21] Там же, т. 23, с. 188.

[22] Там же, с. 190.

[23] Маркс К., Энгельс Ф. Из ран­них про­из­ве­де­ний, с. 565.

[24] Ленин В.И. Пол­ное собра­ние сочи­не­ний, т. 29, с. 165.

Scroll to top