О СОВПАДЕНИИ ЛОГИКИ С ДИАЛЕКТИКОЙ И ТЕОРИЕЙ ПОЗНАНИЯ МАТЕРИАЛИЗМА

Эвальд Ильенков

Как и вся­кая дру­гая нау­ка, логи­ка зани­ма­ет­ся выяс­не­ни­ем и систе­ма­ти­за­ци­ей объ­ек­тив­ных, от воли и созна­ния людей не зави­ся­щих форм и зако­но­мер­но­стей, в рам­ках кото­рых про­те­ка­ет чело­ве­че­ская дея­тель­ность, как мате­ри­аль­но-пред­мет­ная, так и духов­но-тео­ре­ти­че­ская. Ее пред­мет — объ­ек­тив­ные зако­ны субъ­ек­тив­ной дея­тель­но­сти.

Подоб­ное пони­ма­ние совер­шен­но непри­ем­ле­мо для тра­ди­ци­он­ной логи­ки, посколь­ку в нем соеди­ня­ет­ся с ее точ­ки зре­ния несо­еди­ни­мое: утвер­жде­ние и его отри­ца­ние, А и не‑А, про­ти­во­по­лож­ные пре­ди­ка­ты. Ведь субъ­ек­тив­ное есть не объ­ек­тив­ное, и наобо­рот. Но для тра­ди­ци­он­ной логи­ки ока­зы­ва­ет­ся непри­ем­ле­мым поло­же­ние дел в дей­стви­тель­ном мире и в пости­га­ю­щей его нау­ке, ибо здесь как раз сплошь и рядом пере­ход, ста­нов­ле­ние, пре­вра­ще­ние вещей и про­цес­сов (в том чис­ле в соб­ствен­ную про­ти­во­по­лож­ность) ока­зы­ва­ет­ся сутью дела. А зна­чит, тра­ди­ци­он­ная логи­ка несо­из­ме­ри­ма с реаль­ной прак­ти­кой науч­но­го мыш­ле­ния, и пото­му первую надо при­ве­сти в соот­вет­ствие со вто­рой.

Маркс и Энгельс пока­за­ли, что нау­ка и прак­ти­ка, совер­шен­но неза­ви­си­мо от созна­тель­но усво­ен­ных логи­че­ских пред­став­ле­ний, раз­ви­ва­ют­ся в согла­сии с теми все­об­щи­ми зако­но­мер­но­стя­ми, кото­рые были обри­со­ва­ны диа­лек­ти­че­ской тра­ди­ци­ей в фило­со­фии. Это может про­ис­хо­дить (и фак­ти­че­ски про­ис­хо­дит) даже при том усло­вии, если каж­дый отдель­ный пред­ста­ви­тель нау­ки, участ­ву­ю­щий в ее общем про­грес­се, созна­тель­но руко­вод­ству­ет­ся недиа­лек­ти­че­ски­ми пред­став­ле­ни­я­ми о мыш­ле­нии. Нау­ка в целом, через столк­но­ве­ния вза­им­но про­во­ци­ру­ю­щих и кор­рек­ти­ру­ю­щих друг дру­га недиа­лек­ти­че­ских воз­зре­ний, раз­ви­ва­ет­ся все же в согла­сии с логи­кой более высо­ко­го типа и поряд­ка.

Тео­ре­тик, кото­ро­му посчаст­ли­ви­лось нако­нец най­ти кон­крет­ное реше­ние затя­нув­ше­го­ся спо­ра, объ­ек­тив­но вынуж­ден мыс­лить диа­лек­ти­че­ски. Под­лин­ная логи­че­ская необ­хо­ди­мость про­би­ва­ет здесь себе доро­гу вопре­ки созна­нию тео­ре­ти­ка вме­сто того, что­бы осу­ществ­лять­ся целе­на­прав­лен­но и сво­бод­но. Поэто­му ока­зы­ва­ет­ся, что круп­ней­шие тео­ре­ти­ки, через мыш­ле­ние кото­рых на деле про­ле­га­ет стол­бо­вая доро­га раз­ви­тия нау­ки, как пра­ви­ло, руко­вод­ству­ют­ся все же диа­лек­ти­че­ски­ми тра­ди­ци­я­ми в логи­ке. Так, А. Эйн­штейн мно­гим обя­зан Спи­но­зе, Гей­зен­берг — Пла­то­ну и т. д.

Исхо­дя из тако­го пони­ма­ния, Маркс, Энгельс и Ленин уста­но­ви­ли, что имен­но диа­лек­ти­ка, и толь­ко диа­лек­ти­ка, есть дей­стви­тель­ная логи­ка, в согла­сии с кото­рой совер­ша­ет­ся про­гресс совре­мен­но­го мыш­ле­ния. Имен­но она и дей­ству­ет в «точ­ках роста» совре­мен­ной нау­ки, хотя бы этот факт и не созна­вал­ся в пол­ной мере сами­ми пред­ста­ви­те­ля­ми нау­ки. Вот поче­му логи­ка как нау­ка сов­па­да­ет (сли­ва­ет­ся) не толь­ко с диа­лек­ти­кой, но и с тео­ри­ей позна­ния мате­ри­а­лиз­ма: «В «Капи­та­ле» при­ме­не­на к одной нау­ке логи­ка, диа­лек­ти­ка и тео­рия позна­ния [не надо 3‑х слов: это одно и то же] мате­ри­а­лиз­ма…»[1] — кате­го­ри­че­ски сфор­му­ли­ро­вал Ленин.

Вопрос о соот­но­ше­нии логи­ки, тео­рии позна­ния и диа­лек­ти­ки занял осо­бое место в тру­дах В.И. Лени­на. Мож­но ска­зать, не боясь впасть в пре­уве­ли­че­ние, что он обра­зу­ет стер­жень всех спе­ци­аль­но-фило­соф­ских раз­мыш­ле­ний Лени­на, кото­рый вновь и вновь воз­вра­ща­ет­ся к нему, с каж­дым разом все отчет­ли­вее и кате­го­рич­нее фор­му­ли­руя его пони­ма­ние и реше­ние.

В ленин­ских раз­мыш­ле­ни­ях, осо­бен­но воз­ник­ших в ходе кри­ти­че­ско­го пере­осмыс­ле­ния геге­лев­ских постро­е­ний, чет­ко выде­ля­ют­ся две темы. Во-пер­вых, вза­и­мо­от­но­ше­ние меж­ду логи­кой и гно­сео­ло­ги­ей и, во-вто­рых, пони­ма­ние диа­лек­ти­ки как нау­ки, в соста­ве кото­рой толь­ко и нахо­дят свое науч­но-тео­ре­ти­че­ское раз­ре­ше­ние про­бле­мы, по тра­ди­ции обособ­ляв­ши­е­ся от нее в виде логи­ки и тео­рии позна­ния. Рекон­струк­ция тех сооб­ра­же­ний, кото­рые поз­во­ли­ли Лени­ну столь кате­го­рич­но сфор­му­ли­ро­вать пози­цию совре­мен­но­го мате­ри­а­лиз­ма (т. е. марк­сизм), очень важ­на по той при­чине, что в нашей лите­ра­ту­ре еди­но­душ­ной интер­пре­та­ции ленин­ских поло­же­ний до сих пор не уста­но­ви­лось.

Хотя непо­сред­ствен­ным пред­ме­том кри­ти­че­ско­го ана­ли­за, доку­мен­ти­ро­ван­но­го «Фило­соф­ски­ми тет­ра­дя­ми», явля­ет­ся преж­де все­го геге­лев­ская кон­цеп­ция, было бы, конеч­но, оши­боч­ным видеть в этом доку­мен­те лишь кри­ти­че­ский ком­мен­та­рий к сочи­не­ни­ям Геге­ля. Лени­на зани­ма­ет, разу­ме­ет­ся, не Гегель сам по себе, а реаль­ное содер­жа­ние про­блем, сохра­нив­ших свое акту­аль­ное зна­че­ние и по сей день. Ины­ми сло­ва­ми, в фор­ме кри­ти­че­ско­го ана­ли­за геге­лев­ской кон­цеп­ции В.И. Ленин осу­ществ­ля­ет рас­смот­ре­ние совре­мен­но­го ему поло­же­ния дел в фило­со­фии, сопо­став­ля­ет и оце­ни­ва­ет спо­со­бы поста­нов­ки и реше­ния ее кар­ди­наль­ных про­блем. Совер­шен­но есте­ствен­но, что на пер­вый план высту­па­ет про­бле­ма науч­но­го позна­ния, вокруг кото­рой — и чем даль­ше, тем отчет­ли­вее — вра­ща­ет­ся вся миро­вая фило­соф­ская мысль кон­ца XIX — нача­ла XX века. Имен­но так и обри­со­вы­ва­ет Ленин целе­вую уста­нов­ку сво­их иссле­до­ва­ний: «Тема логи­ки. Срав­нить с “гно­сео­ло­ги­ей” ныне»[2].

Кавыч­ки, в кото­рые взя­то сло­во «гно­сео­ло­гия», тут совсем не слу­чай­ны. Дело в том, что обособ­ле­ние ряда ста­рых фило­соф­ских про­блем в осо­бую фило­соф­скую нау­ку (без­раз­лич­но, при­зна­ют ли ее затем един­ствен­ной фор­мой науч­ной фило­со­фии или же толь­ко одним из мно­гих раз­де­лов фило­со­фии) пред­став­ля­ет собою факт недав­не­го про­ис­хож­де­ния. Сам этот тер­мин вхо­дит в оби­ход толь­ко к кон­цу XIX сто­ле­тия в каче­стве обо­зна­че­ния осо­бой нау­ки, осо­бой обла­сти иссле­до­ва­ний, кото­рая в соста­ве клас­си­че­ских фило­соф­ских систем сколь­ко-нибудь чет­ко не выде­ля­лась, не кон­сти­ту­и­ро­ва­лась не толь­ко в осо­бую нау­ку, но даже в осо­бый раз­дел. Хотя было бы, конеч­но, оче­вид­ной неле­по­стью утвер­ждать, буд­то позна­ние вооб­ще и науч­ное позна­ние в част­но­сти сде­ла­лось пред­ме­том осо­бо при­сталь­но­го вни­ма­ния толь­ко с появ­ле­ни­ем «гно­сео­ло­гии».

Кон­сти­ту­и­ро­ва­ние гно­сео­ло­гии в осо­бую нау­ку и исто­ри­че­ски, и по суще­ству свя­за­но с широ­ким рас­про­стра­не­ни­ем нео­кан­ти­ан­ства, кото­рое на про­тя­же­нии послед­ней тре­ти XIX сто­ле­тия ста­но­вит­ся наи­бо­лее вли­я­тель­ным направ­ле­ни­ем фило­соф­ской мыс­ли бур­жу­аз­ной Евро­пы и пре­вра­ща­ет­ся в офи­ци­аль­но при­знан­ную шко­лу про­фес­сор­ско-уни­вер­си­тет­ской фило­со­фии сна­ча­ла в Гер­ма­нии, а затем во всех тех рай­о­нах мира, отку­да по тра­ди­ции езди­ли в гер­ман­ские уни­вер­си­те­ты люди, наде­яв­ши­е­ся обу­чить­ся там серьез­ной про­фес­си­о­наль­ной фило­со­фии. Сво­им рас­про­стра­не­ни­ем нео­кан­ти­ан­ство обя­за­но было не в послед­нюю оче­редь тра­ди­ци­он­ной сла­ве сво­ей стра­ны как роди­ны Кан­та, Фих­те, Шел­лин­га и Геге­ля.

Свое­об­раз­ной чер­той нео­кан­ти­ан­ства было, разу­ме­ет­ся, вовсе не откры­тие позна­ния как цен­траль­ной фило­соф­ской про­бле­мы, а та спе­ци­фи­че­ская фор­ма ее поста­нов­ки, кото­рая, несмот­ря на все раз­но­гла­сия меж­ду раз­лич­ны­ми ответв­ле­ни­я­ми шко­лы, сво­дит­ся к сле­ду­ю­ще­му: «…уче­ние о зна­нии, выяс­ня­ю­щее усло­вия, бла­го­да­ря кото­рым ста­но­вит­ся воз­мож­ным бес­спор­но суще­ству­ю­щее зна­ние, и в зави­си­мо­сти от этих усло­вий уста­нав­ли­ва­ю­щее гра­ни­цы, до кото­рых может про­сти­рать­ся какое бы то ни было зна­ние и за кото­ры­ми откры­ва­ет­ся область оди­на­ко­во недо­ка­зу­е­мых мне­ний, при­ня­то назы­вать «тео­ри­ей позна­ния» или «гно­сео­ло­ги­ей»… Конеч­но, тео­рия позна­ния наря­ду с толь­ко что ука­зан­ной зада­чей впра­ве поста­вить себе еще и дру­гие — допол­ни­тель­ные. Но, если она хочет быть нау­кой, име­ю­щей смысл, то преж­де все­го она долж­на зани­мать­ся выяс­не­ни­ем вопро­са о суще­ство­ва­нии или несу­ще­ство­ва­нии гра­ниц зна­ния…»[3]

Рус­ский кан­ти­а­нец А. Вве­ден­ский, кото­ро­му при­над­ле­жит при­ве­ден­ное опре­де­ле­ние, очень точ­но и чет­ко ука­зы­ва­ет осо­бен­но­сти нау­ки, кото­рую «при­ня­то назы­вать» гно­сео­ло­ги­ей в лите­ра­ту­ре нео­кан­ти­ан­ско­го направ­ле­ния и всех тех школ, кото­рые воз­ник­ли под его пре­об­ла­да­ю­щим вли­я­ни­ем. Мож­но при­ве­сти десят­ки ана­ло­гич­ных фор­му­ли­ро­вок, при­над­ле­жа­щих клас­си­кам нео­кан­ти­ан­ства: Рик­кер­ту, Вунд­ту, Кас­си­ре­ру, Вин­дель­бан­ду, а так­же пред­ста­ви­те­лям его «дочер­них» ответв­ле­ний (напри­мер, Шуп­пе, Фай­хин­ге­ру и т. п.).

Зада­ча тео­рии позна­ния, сле­до­ва­тель­но, усмат­ри­ва­ет­ся в уста­нов­ле­нии «гра­ниц позна­ния», тех рубе­жей, через кото­рые позна­ние пере­шаг­нуть не в силах ни при каких усло­ви­ях, ни при каком сколь угод­но высо­ком раз­ви­тии позна­ва­тель­ных спо­соб­но­стей чело­ве­ка и чело­ве­че­ства, тех­ни­ки науч­но­го иссле­до­ва­ния и экс­пе­ри­мен­та. Эти «гра­ни­цы» отде­ля­ют сфе­ру прин­ци­пи­аль­но позна­ва­е­мо­го от сфе­ры прин­ци­пи­аль­но непо­зна­ва­е­мо­го, запре­дель­но­го, «транс­цен­дент­но­го», т. е. в пере­во­де на рус­ский язык — поту­сто­рон­не­го. Эти гра­ни­цы пола­га­ют­ся вовсе не огра­ни­чен­но­стью чело­ве­че­ско­го опы­та в про­стран­стве и вре­ме­ни (в таком слу­чае рас­ши­ре­ние «сфе­ры опы­та» посто­ян­но рас­ши­ря­ло бы эти гра­ни­цы, и вопрос сво­дил­ся бы про­сто к раз­ли­че­нию меж­ду уже познан­ным и еще не познан­ным, но в прин­ци­пе позна­ва­е­мым), а веч­ной и неиз­мен­ной при­ро­дой тех пси­хо­фи­зио­ло­ги­че­ских осо­бен­но­стей чело­ве­ка, через кото­рые — как сквозь приз­му — до неузна­ва­е­мо­сти пре­лом­ля­ют­ся все внеш­ние воз­дей­ствия. Вот эти-то «спе­ци­фи­че­ские меха­низ­мы», посред­ством кото­рых чело­ве­ку толь­ко и дан внеш­ний мир, как раз и состав­ля­ют «гра­ни­цу», за кото­рой лежит прин­ци­пи­аль­но непо­зна­ва­е­мое. И этим прин­ци­пи­аль­но непо­зна­ва­е­мым ока­зы­ва­ет­ся не что иное, как вне созна­ния чело­ве­ка нахо­дя­щий­ся реаль­ный мир, каким он явля­ет­ся «до его вступ­ле­ния в созна­ние». Дру­ги­ми сло­ва­ми, «гно­сео­ло­гия» выде­ля­ет­ся этой тра­ди­ци­ей в осо­бую нау­ку толь­ко на том осно­ва­нии, что апри­о­ри допус­ка­ет­ся тезис, соглас­но кото­ро­му чело­ве­че­ское позна­ние не есть позна­ние внеш­не­го (вне созна­ния суще­ству­ю­ще­го) мира, а есть лишь про­цесс упо­ря­до­чи­ва­ния, орга­ни­за­ции, систе­ма­ти­за­ции фак­тов «внут­рен­не­го опы­та», т. е., в кон­це кон­цов, пси­хо­фи­зио­ло­ги­че­ских состо­я­ний чело­ве­че­ско­го орга­низ­ма, совер­шен­но непо­хо­жих на состо­я­ния и собы­тия внеш­не­го мира.

Это озна­ча­ет, что любая нау­ка, будь то физи­ка или поли­ти­че­ская эко­но­мия, мате­ма­ти­ка или исто­рия, ров­но ниче­го не гово­рит и не может нам гово­рить о том, как имен­но обсто­ят дела во внеш­нем мире, ибо на самом деле они опи­сы­ва­ют исклю­чи­тель­но те ряды фак­тов, кото­рые воз­ни­ка­ют внут­ри нас самих, ряды пси­хо­фи­зио­ло­ги­че­ских фено­ме­нов, лишь иллю­зор­но вос­при­ни­ма­е­мых нами как ряды внеш­них фак­тов.

Ради спе­ци­аль­но­го дока­за­тель­ства это­го тези­са и была созда­на осо­бая нау­ка — «гно­сео­ло­гия», зани­ма­ю­ща­я­ся исклю­чи­тель­но «внут­рен­ни­ми усло­ви­я­ми» позна­ния и тща­тель­но очи­ща­ю­щая их от какой бы то ни было зави­си­мо­сти от вли­я­ния «внеш­них усло­вий», и преж­де все­го от тако­го «усло­вия», как нали­чие внеш­не­го мира с его объ­ек­тив­ны­ми зако­но­мер­но­стя­ми.

«Гно­сео­ло­гия», таким обра­зом, выде­ли­лась в осо­бую нау­ку, про­ти­во­по­став­лен­ную «онто­ло­гии» (или «мета­фи­зи­ке»), вовсе не как дис­ци­пли­на, иссле­ду­ю­щая реаль­ный ход чело­ве­че­ско­го позна­ния окру­жа­ю­ще­го мира, — как раз наобо­рот, — она роди­лась как док­три­на, посту­ли­ру­ю­щая, что все без исклю­че­ния фор­мы позна­ния не есть фор­мы позна­ния окру­жа­ю­ще­го мира, а есть лишь спе­ци­фи­че­ские схе­мы устрой­ства «субъ­ек­та позна­ния».

С точ­ки зре­ния этой «тео­рии позна­ния» любая попыт­ка тол­ко­вать налич­ное зна­ние как зна­ние (пони­ма­ние) окру­жа­ю­ще­го мира это и есть недо­пу­сти­мая «мета­фи­зи­ка», «онто­ло­ги­за­ция» чисто субъ­ек­тив­ных форм дея­тель­но­сти, иллю­зор­ное отне­се­ние опре­де­ле­ний субъ­ек­та к «вещам в себе», к миру вне созна­ния.

Под «мета­фи­зи­кой» или «онто­ло­ги­ей» тут име­ет­ся в виду не столь­ко осо­бая нау­ка «о мире в целом», уни­вер­саль­ная миро­вая схе­ма­ти­ка, сколь­ко вся сово­куп­ность реаль­ных, так назы­ва­е­мых «поло­жи­тель­ных» наук — и физи­ка, и химия, и био­ло­гия, и поли­ти­че­ская эко­но­мия, и исто­рия и т. д. Так что основ­ной пафос нео­кан­ти­ан­ско­го «гно­сео­ло­гиз­ма» ока­зы­ва­ет­ся направ­лен­ным как раз про­тив идеи науч­но­го миро­воз­зре­ния, науч­но­го миро­по­ни­ма­ния, реа­ли­зу­ю­ще­го­ся в самих реаль­ных нау­ках. «Науч­ное миро­воз­зре­ние», соглас­но это­му воз­зре­нию, есть неле­пость, нон­сенс, посколь­ку «нау­ка» (читай: вся сово­куп­ность есте­ствен­ных и обще­ствен­ных наук) вооб­ще ниче­го не зна­ет и не гово­рит о мире вне созна­ния. Поэто­му под уни­чи­жи­тель­ным назва­ни­ем «мета­фи­зи­ки» нео­кан­ти­ан­цы отвер­га­ют имен­но миро­воз­зрен­че­ское зна­че­ние зако­но­мер­но­стей, вскры­ва­е­мых и фор­му­ли­ру­е­мых физи­кой, хими­ей, био­ло­ги­ей, полит­эко­но­ми­ей, исто­ри­ей и т. д. С их точ­ки зре­ния, ни мета­фи­зи­ка не может быть «нау­кой», ни, наобо­рот, нау­ка (читай опять: сово­куп­ность всех наук) не может и не име­ет пра­ва играть роль «мета­фи­зи­ки», т. е. пре­тен­до­вать на объ­ек­тив­ное (в мате­ри­а­ли­сти­че­ском смыс­ле это­го сло­ва) зна­че­ние сво­их утвер­жде­ний. Миро­воз­зре­ние поэто­му и не может быть науч­ным, ибо миро­воз­зре­ние есть связ­ная сово­куп­ность пред­став­ле­ний о мире, внут­ри кото­ро­го чело­век живет, дей­ству­ет и мыс­лит, а нау­ка не в состо­я­нии свя­зать в един­стве миро­воз­зре­ния свои заво­е­ва­ния, не впа­дая при этом в нераз­ре­ши­мые для нее труд­но­сти, в про­ти­во­ре­чия. Это яко­бы окон­ча­тель­но и бес­по­во­рот­но дока­зал уже Кант. Из дан­ных нау­ки миро­воз­зре­ние постро­ить нель­зя. Но поче­му же?

А пото­му, что те самые прин­ци­пы позна­ния, кото­рые явля­ют­ся усло­ви­я­ми воз­мож­но­сти вся­ко­го науч­но­го син­те­за пред­став­ле­ний в поня­тии, в суж­де­нии и умо­за­клю­че­нии, т. е. кате­го­рии, ока­зы­ва­ют­ся одно­вре­мен­но и усло­ви­я­ми невоз­мож­но­сти дости­же­ния пол­но­го син­те­за всех науч­ных пред­став­ле­ний в соста­ве связ­ной, еди­ной и непро­ти­во­ре­чи­вой кар­ти­ны мира. А это на язы­ке кан­ти­ан­цев и зна­чит: миро­воз­зре­ние, постро­ен­ное на науч­ных прин­ци­пах (или про­сто: науч­ное миро­воз­зре­ние), прин­ци­пи­аль­но невоз­мож­но. В соста­ве науч­но­го миро­воз­зре­ния — и не слу­чай­но, не из-за недо­стат­ка све­де­ний, а с необ­хо­ди­мо­стью, заклю­чен­ной в самой при­ро­де мыш­ле­ния, выра­жен­ной кате­го­ри­аль­ны­ми схе­ма­ми, — все­гда оста­ют­ся тре­щи­ны про­ти­во­ре­чий, рас­ка­лы­ва­ю­щие миро­воз­зре­ние на кус­ки, не соеди­ни­мые друг с дру­гом без вопи­ю­ще­го нару­ше­ния выс­ше­го прин­ци­па всех ана­ли­ти­че­ских суж­де­ний — запре­та про­ти­во­ре­чия в соста­ве науч­ных опре­де­ле­ний.

Соеди­нить, свя­зать раз­роз­нен­ные фраг­мен­ты науч­ной кар­ти­ны мира в выс­шее един­ство чело­век может толь­ко одним путем: нару­шив свои соб­ствен­ные выс­шие прин­ци­пы. Или, что одно и то же, сде­лав прин­ци­па­ми син­те­за нена­уч­ные схе­мы сцеп­ле­ния пред­став­ле­ний в связ­ное целое, посколь­ку послед­ние непод­суд­ны запре­ту про­ти­во­ре­чия. Тако­вы прин­ци­пы веры, оди­на­ко­во науч­но недо­ка­зу­е­мые и науч­но неопро­вер­жи­мые посту­ла­ты, акси­о­мы, при­ни­ма­е­мые исклю­чи­тель­но по ирра­ци­о­наль­ной склон­но­сти, по сим­па­тии, по сове­сти и т. д. и т. п. Толь­ко вера спо­соб­на син­те­зи­ро­вать фраг­мен­ты зна­ния в еди­ную кар­ти­ну в тех точ­ках, где все попыт­ки про­де­лать такую про­це­ду­ру сред­ства­ми нау­ки обре­че­ны на про­вал. Отсю­да — спе­ци­фич­ный для все­го кан­ти­ан­ства лозунг соеди­не­ния нау­ки и веры, логи­че­ских прин­ци­пов постро­е­ния науч­ной кар­ти­ны мира и ирра­ци­о­наль­ных (логи­че­ски недо­ка­зу­е­мых и неопро­вер­жи­мых) уста­но­вок, ком­пен­си­ру­ю­щих орга­ни­че­ски встро­ен­ное в интел­лект бес­си­лие осу­ще­ствить выс­ший син­тез зна­ний.

Толь­ко в рам­ках выше­из­ло­жен­но­го и мож­но понять смысл кан­ти­ан­ской поста­нов­ки вопро­са об отно­ше­нии логи­ки и тео­рии позна­ния. Логи­ка как тако­вая все­ми кан­ти­ан­ца­ми тол­ку­ет­ся как часть тео­рии позна­ния. Ино­гда этой «части» при­да­ет­ся глав­ное зна­че­ние, и она почти погло­ща­ет целое (напри­мер, в вер­сии Коге­на и Натор­па, Кас­си­ре­ра и Рик­кер­та, Вве­ден­ско­го и Чел­па­но­ва), ино­гда ей отво­дит­ся более скром­ное и под­чи­нен­ное дру­гим «частям» тео­рии позна­ния поло­же­ние, но логи­ка все­гда — «часть». Тео­рия позна­ния шире, ибо шире ее зада­ча, посколь­ку рас­су­док не един­ствен­ная, хоть и важ­ней­шая, спо­соб­ность, пере­ра­ба­ты­ва­ю­щая мате­ри­ал ощу­ще­ний, вос­при­я­тий и пред­став­ле­ний в фор­му зна­ния, в поня­тия и систе­му поня­тий, в нау­ку. Поэто­му логи­ка в кан­ти­ан­ской трак­тов­ке нико­гда не покры­ва­ет все­го поля про­блем тео­рии позна­ния; за ее пре­де­ла­ми оста­ет­ся ана­лиз про­цес­сов, осу­ществ­ля­е­мых дру­ги­ми спо­соб­но­стя­ми — тут и вос­при­я­тие, и инту­и­ция, и память, и вооб­ра­же­ние, и мно­гое дру­гое. Логи­ка как тео­рия дис­кур­сив­но­го мыш­ле­ния, дви­жу­ще­го­ся в стро­гих опре­де­ле­ни­ях и в стро­гом согла­сии с пра­ви­ла­ми, ясно осо­зна­ва­е­мы­ми и фор­му­ли­ру­е­мы­ми, реша­ет зада­чи тео­рии позна­ния лишь частич­но, лишь через ана­лиз сво­е­го, выде­лен­но­го из все­го ком­плек­са позна­ва­тель­ных спо­соб­но­стей пред­ме­та. Одна­ко при этом основ­ная зада­ча тео­рии позна­ния оста­ет­ся выс­шей зада­чей так­же и логи­ки: уста­нов­ле­ние гра­ниц позна­ния, выяс­не­ние внут­рен­ней огра­ни­чен­но­сти воз­мож­но­стей мыш­ле­ния в ходе постро­е­ния миро­воз­зре­ния.

Поэто­му к позна­нию реаль­но­го мира «вещей в себе» логи­ка не име­ет ни малей­ше­го каса­тель­ства, ни малей­ше­го отно­ше­ния. Она при­ме­ни­ма лишь к уже осо­знан­ным (с ее уча­сти­ем или без него) вещам, т. е. к пси­хи­че­ским фено­ме­нам чело­ве­че­ской куль­ту­ры. Ее спе­ци­аль­ная зада­ча — стро­гий ана­лиз уже име­ю­щих­ся обра­зов созна­ния (транс­цен­ден­таль­ных пред­ме­тов), т. е. их раз­ло­же­ние на про­стые состав­ля­ю­щие, выра­жа­е­мые стро­го опре­де­лен­ны­ми тер­ми­на­ми, и обрат­ная опе­ра­ция — син­тез, или свя­зы­ва­ние состав­ля­ю­щих в слож­ные систе­мы опре­де­ле­ний (поня­тий, систем поня­тий, тео­рий) по опять же стро­го уста­нов­лен­ным пра­ви­лам.

Логи­ка и долж­на дока­зать, что реаль­ное дис­кур­сив­ное мыш­ле­ние не спо­соб­но выве­сти позна­ние за пре­де­лы налич­но­го созна­ния, пере­шаг­нуть грань, отде­ля­ю­щую «фено­ме­наль­ный» мир от мира «вещей в себе». «Вещи в себе» мыш­ле­ние, если оно логич­но, не может и не име­ет пра­ва даже касать­ся. Так что мыш­ле­нию даже внут­ри гра­ниц позна­ния отве­де­на, в свою оче­редь, огра­ни­чен­ная область пра­во­мер­но­го при­ме­не­ния, в пре­де­лах кото­рой пра­ви­ла логи­ки закон­ны и обя­за­тель­ны.

Уже по отно­ше­нию к обра­зам вос­при­я­тия как тако­вым, к ощу­ще­ни­ям, к пред­став­ле­ни­ям, к фан­то­мам мифо­ло­ги­зи­ру­ю­ще­го созна­ния, вклю­чая сюда пред­став­ле­ние о боге, о бес­смер­тии души и т. п., зако­ны и пра­ви­ла логи­ки непри­ме­ни­мы. Они, конеч­но, слу­жат и долж­ны слу­жить как бы ситом, кото­рым назван­ные обра­зы созна­ния задер­жи­ва­ют­ся на гра­ни­цах науч­но­го зна­ния. И толь­ко. Судить, вер­ны ли эти обра­зы сами по себе, игра­ют они пози­тив­ную или нега­тив­ную роль в соста­ве духов­ной куль­ту­ры, мыш­ле­ние, ори­ен­ти­ру­ю­ще­е­ся на логи­ку, не име­ет ни воз­мож­но­сти, ни пра­ва. Ста­ло быть, нет и не может быть раци­о­наль­но обос­но­ван­ной, науч­но выве­рен­ной пози­ции по отно­ше­нию к любо­му обра­зу созна­ния, если он воз­ник до и неза­ви­си­мо от спе­ци­аль­но-логи­че­ской дея­тель­но­сти ума, до и вне нау­ки. В нау­ке, в ее спе­ци­фи­че­ских гра­ни­цах, очер­чи­ва­е­мых логи­кой, при­сут­ствие таких обра­зов недо­пу­сти­мо. За ее пре­де­ла­ми их суще­ство­ва­ние суве­рен­но, непод­суд­но рас­суд­ку и поня­тию и пото­му нрав­ствен­но и гно­сео­ло­ги­че­ски непри­кос­но­вен­но.

Учи­ты­вая осо­бен­но­сти и кан­ти­ан­ско­го тол­ко­ва­ния отно­ше­ния логи­ки и гно­сео­ло­гии, мож­но понять то при­сталь­ное вни­ма­ние, кото­рое Ленин про­яв­ля­ет к геге­лев­ско­му реше­нию той же про­бле­мы. В геге­лев­ском пони­ма­нии вопро­са логи­ка цели­ком и пол­но­стью, без ирра­ци­о­наль­но­го остат­ка, покры­ва­ет собою все поле про­блем позна­ния, не остав­ля­ет за пре­де­ла­ми сво­их гра­ниц ни обра­зов созер­ца­ния, ни обра­зов фан­та­зии. Она вклю­ча­ет их рас­смот­ре­ние в каче­стве внеш­них (в чув­ствен­но вос­при­ни­ма­е­мом мате­ри­а­ле осу­ществ­лен­ных) про­дук­тов дея­тель­ной силы мыш­ле­ния, ибо они — то же самое мыш­ле­ние, толь­ко опред­ме­чен­ное не в сло­вах, суж­де­ни­ях и умо­за­клю­че­ни­ях, а в чув­ствен­но про­ти­во­сто­я­щих инди­ви­ду­аль­но­му созна­нию вещах (поступ­ках, собы­ти­ях и т. д.). Логи­ка цели­ком и без остат­ка сли­ва­ет­ся здесь с тео­ри­ей позна­ния пото­му, что все осталь­ные позна­ва­тель­ные спо­соб­но­сти рас­смат­ри­ва­ют­ся как виды мыш­ле­ния, как мыш­ле­ние, еще не достиг­шее адек­ват­ной фор­мы выра­же­ния, еще не созрев­шее до нее.

Здесь мы как буд­то стал­ки­ва­ем­ся с край­ним выра­же­ни­ем абсо­лют­но­го иде­а­лиз­ма Геге­ля, соглас­но кото­ро­му весь мир, а не толь­ко позна­ва­тель­ные спо­соб­но­сти, интер­пре­ти­ру­ет­ся как отчуж­ден­ное (опред­ме­чен­ное) и еще не при­шед­шее к само­му себе мыш­ле­ние. И, разу­ме­ет­ся, с этим Ленин, как после­до­ва­тель­ный мате­ри­а­лист, не может согла­сить­ся. Одна­ко, что весь­ма при­ме­ча­тель­но, В.И. Ленин фор­му­ли­ру­ет отно­ше­ние к геге­лев­ско­му реше­нию очень осто­рож­но: «В таком пони­ма­нии (т. е. в геге­лев­ском. — Э.И.) логи­ка сов­па­да­ет с тео­ри­ей позна­ния. Это вооб­ще очень важ­ный вопрос»[4].

Кажет­ся, нам уда­лось пока­зать, поче­му имен­но этот вопрос в ходе чте­ния геге­лев­ской логи­ки все более и более отчет­ли­во высту­па­ет перед Лени­ным как «очень важ­ный» и, может быть, самый важ­ный, поче­му ленин­ская мысль вновь и вновь, как бы кру­га­ми, к нему воз­вра­ща­ет­ся, каж­дый раз ста­но­вясь все более опре­де­лен­ной и кате­го­рич­ной. Дело в том, что кан­ти­ан­ское — обще­рас­про­стра­нен­ное в то вре­мя — пони­ма­ние логи­ки как части тео­рии позна­ния вовсе не оста­ва­лось отвле­чен­ной фило­соф­ско-тео­ре­ти­че­ской кон­струк­ци­ей. Кан­ти­ан­ская тео­рия позна­ния опре­де­ля­ла гра­ни­цы ком­пе­тен­ции нау­ки вооб­ще, остав­ляя за ее пре­де­ла­ми, объ­яв­ляя «транс­цен­дент­ны­ми» для логи­че­ско­го мыш­ле­ния, т. е. для тео­ре­ти­че­ско­го позна­ния и реше­ния, самые ост­рые про­бле­мы миро­воз­зрен­че­ско­го пла­на. Но в таком слу­чае не толь­ко допу­сти­мым, но и необ­хо­ди­мым ста­но­ви­лось соеди­не­ние науч­но­го иссле­до­ва­ния с верой в соста­ве миро­воз­зре­ния. Имен­но под фла­гом кан­ти­ан­ства как раз и хлы­ну­ла в соци­а­ли­сти­че­ское дви­же­ние реви­зи­о­нист­ская струя, нача­ло кото­рой поло­жи­ли Э. Берн­штейн и К. Шмидт. Кан­ти­ан­ская тео­рия позна­ния тут пря­мо ори­ен­ти­ро­ва­ла на «соеди­не­ние» (а реаль­но — на раз­жи­же­ние) «стро­го науч­но­го мыш­ле­ния» (мыш­ле­ние Марк­са и Энгель­са, по Э. Берн­штей­ну, не было стро­го науч­ным, так как его испор­ти­ла туман­ная геге­лев­ская диа­лек­ти­ка) с «эти­че­ски­ми цен­но­стя­ми», с недо­ка­зу­е­мой и неопро­вер­жи­мой верой в транс­цен­ден­таль­ные посту­ла­ты «добра», «сове­сти», «люб­ви к ближ­не­му», ко все­му «роду чело­ве­че­ско­му» без изъ­я­тия и т. д. и т. п.

Колос­саль­ный вред, нане­сен­ный про­по­ве­дью «выс­ших цен­но­стей» рабо­че­му дви­же­нию, заклю­чал­ся, разу­ме­ет­ся, не в раз­го­во­рах о том, что совесть — это хоро­шо, а бес­со­вест­ность — пло­хо и что любовь к роду чело­ве­че­ско­му пред­по­чти­тель­нее нена­ви­сти к оно­му. В таком слу­чае эта про­по­ведь ров­но ничем не отли­ча­лась бы от вос­крес­ных про­по­ве­дей, зву­чав­ших в любой церк­вуш­ке. Прин­ци­пи­аль­ный вред кан­ти­ан­ской идеи соеди­не­ния нау­ки с систе­мой «выс­ших» эти­че­ских цен­но­стей заклю­чал­ся в том, что она ори­ен­ти­ро­ва­ла саму тео­ре­ти­че­скую мысль на совер­шен­но иные пути, неже­ли те, на кото­рых раз­ви­ва­лось уче­ние Марк­са и Энгель­са. Она наме­ча­ла и для соци­ал-демо­кра­ти­че­ских тео­ре­ти­ков свою, кан­ти­ан­скую стра­те­гию науч­но­го иссле­до­ва­ния, сме­ща­ла пред­став­ле­ния о маги­страль­ной линии раз­ви­тия тео­ре­ти­че­ской мыс­ли, о тех путях, на кото­рых мож­но и нуж­но искать науч­ное реше­ние реаль­ных про­блем совре­мен­но­сти. Кан­ти­ан­ская тео­рия позна­ния пря­мо ори­ен­ти­ро­ва­ла тео­ре­ти­че­скую мысль не на ана­лиз мате­ри­аль­ных, эко­но­ми­че­ских отно­ше­ний меж­ду людь­ми, кото­рые обра­зу­ют фун­да­мент всей пира­ми­ды обще­ствен­ных отно­ше­ний, а на постро­е­ние наду­ман­ных «эти­че­ских» кон­струк­ций, мораль­но интер­пре­ти­ру­е­мой поли­ти­ки, «все­об­щей орга­ни­за­ци­он­ной нау­ки», обще­ствен­ной пси­хо­ло­гии бер­дя­ев­ско­го духа и на про­чие занят­ные, но для рабо­че­го дви­же­ния абсо­лют­но бес­по­лез­ные (если не вред­ные) вещи.

Ори­ен­та­ция тео­ре­ти­че­ской мыс­ли не на логи­ку «Капи­та­ла», а на мораль­но-бел­ле­три­сти­че­ское обыг­ры­ва­ние вто­ро­сте­пен­ных, про­из­вод­ных поро­ков бур­жу­аз­но­го строя, и глав­ным обра­зом во вто­рич­ных, над­стро­еч­ных его эта­жах, при­во­ди­ла к тому, что реша­ю­щие, доми­ни­ру­ю­щие тен­ден­ции новой, импе­ри­а­ли­сти­че­ской ста­дии раз­ви­тия капи­та­лиз­ма усколь­за­ли от взо­ра тео­ре­ти­ков II Интер­на­ци­о­на­ла. И не пото­му, что они были обде­ле­ны талан­том, а имен­но в силу мел­ко­бур­жу­аз­ной клас­со­вой ори­ен­та­ции и лож­ной гно­сео­ло­ги­че­ской пози­ции.

Судь­ба Р. Гиль­фер­дин­га и Г. Куно­ва в этом отно­ше­нии очень харак­тер­на. Полит­эко­но­мия Марк­са, посколь­ку ее пыта­лись раз­ра­ба­ты­вать не с помо­щью диа­лек­ти­ки, а с помо­щью «новей­ших» логи­че­ских средств, с неиз­беж­но­стью вырож­да­лась в поверх­ност­ное клас­си­фи­ци­ру­ю­щее опи­са­ние совре­мен­ных эко­но­ми­че­ских явле­ний, т. е. в их совер­шен­но некри­ти­че­ское при­я­тие, в апо­ло­гию. Такой путь пря­ми­ком вел к Кар­лу Рен­не­ру с его «Тео­ри­ей капи­та­ли­сти­че­ско­го хозяй­ства», этой биб­лии пра­во­го соци­а­лиз­ма, кото­рая в отно­ше­нии мето­да мыш­ле­ния и логи­ки иссле­до­ва­ния уже пря­мо ори­ен­ти­ру­ет­ся на вуль­гар­но-пози­ти­вист­скую гно­сео­ло­гию. Вот фило­соф­ское кре­до К. Рен­не­ра: «… «Капи­тал» Марк­са, напи­сан­ный в отда­лен­ную от нас эпо­ху, отли­ча­ю­щий­ся по спо­со­бу мыш­ле­ния и изло­же­ния от совре­мен­но­го спо­со­ба и не дове­ден­ный до кон­ца, пред­став­ля­ет с каж­дым новым деся­ти­ле­ти­ем все боль­шие труд­но­сти для чита­те­ля… Мане­ра изло­же­ния немец­ких фило­со­фов ста­ла для нас чуж­дой. Маркс ухо­дит сво­и­ми кор­ня­ми в эпо­ху, по пре­иму­ще­ству фило­соф­скую. Совре­мен­ная нау­ка не толь­ко в опи­са­нии явле­ний, но и в тео­ре­ти­че­ском иссле­до­ва­нии поль­зу­ет­ся не дедук­тив­ным, а индук­тив­ным мето­дом; она исхо­дит из фак­тов опы­та, непо­сред­ствен­но наблю­да­е­мых, систе­ма­ти­зи­ру­ет их и затем посте­пен­но воз­во­дит на сту­пень абстракт­ных поня­тий. Поко­ле­нию, при­вык­ше­му имен­но так мыс­лить и читать, пер­вый раз­дел основ­но­го про­из­ве­де­ния Марк­са пред­став­ля­ет непре­одо­ли­мые труд­но­сти»[5].

Ори­ен­та­ция на «совре­мен­ную нау­ку», на «совре­мен­ную мане­ру мыш­ле­ния», уже начи­ная с Э. Берн­штей­на, ока­зы­ва­лась на деле ори­ен­та­ци­ей на мод­ные иде­а­ли­сти­че­ские и агно­сти­че­ские интер­пре­та­ции «совре­мен­ной нау­ки», на юмист­ско-берк­ли­ан­скую и кан­ти­ан­скую гно­сео­ло­гию. В.И. Ленин это обсто­я­тель­ство видел совер­шен­но ясно. Бур­жу­аз­ная фило­со­фия, начи­ная с сере­ди­ны XIX века откро­вен­но пяти­лась «назад к Кан­ту» и еще далее — к Юму и Берк­ли, и логи­ка Геге­ля, несмот­ря на весь ее абсо­лют­ный иде­а­лизм, отчет­ли­вее и отчет­ли­вее выри­со­вы­ва­лась как выс­шая точ­ка раз­ви­тия всей домарк­сист­ской фило­со­фии в обла­сти логи­ки, пони­ма­е­мой как тео­рия раз­ви­тия науч­но­го позна­ния, как тео­рия позна­ния.

В.И. Ленин неод­но­крат­но под­чер­ки­вал, что впе­ред от Геге­ля мож­но было дви­гать­ся по одно­му-един­ствен­но­му пути — по пути мате­ри­а­ли­сти­че­ско­го пере­осмыс­ле­ния его дости­же­ний, ибо абсо­лют­ный иде­а­лизм Геге­ля дей­стви­тель­но исчер­пал все воз­мож­но­сти иде­а­лиз­ма, как прин­ци­па пони­ма­ния мыш­ле­ния, позна­ния, науч­но­го созна­ния. Но по тако­му пути в силу извест­ных, вне нау­ки лежав­ших обсто­я­тельств смог­ли пой­ти толь­ко Маркс и Энгельс. Для бур­жу­аз­ной фило­со­фии он был зака­зан, и лозунг «назад к Кан­ту» был власт­но про­дик­то­ван тем стра­хом, кото­рый вну­ша­ли идео­ло­гам бур­жу­а­зии соци­аль­ные пер­спек­ти­вы, открыв­ши­е­ся с высо­ты диа­лек­ти­че­ско­го взгля­да на мыш­ле­ние. Со вре­ме­ни появ­ле­ния мате­ри­а­ли­сти­че­ско­го взгля­да на исто­рию Гегель вос­при­ни­мал­ся бур­жу­аз­ным созна­ни­ем не ина­че как «духов­ный отец» марк­сиз­ма. И в этом заклю­че­на нема­лая доля исти­ны, так как Маркс и Энгельс рас­кры­ли под­лин­ный смысл, «зем­ное содер­жа­ние» глав­но­го заво­е­ва­ния Геге­ля — диа­лек­ти­ки, про­де­мон­стри­ро­вав не толь­ко сози­да­тель­но-твор­че­скую, но и рево­лю­ци­он­но-раз­ру­ши­тель­ную силу ее прин­ци­пов, пони­ма­е­мых как прин­ци­пы раци­о­наль­но­го отно­ше­ния чело­ве­ка к миру.

Поче­му же Ленин, воюя про­тив абсо­лют­но­го иде­а­лиз­ма, ста­но­вит­ся все же на сто­ро­ну Геге­ля как раз в том пунк­те, где иде­а­лизм как буд­то имен­но и пре­вра­ща­ет­ся в абсо­лют­ный? Ведь пони­ма­ние логи­ки как нау­ки, охва­ты­ва­ю­щей сво­и­ми прин­ци­па­ми не толь­ко чело­ве­че­ское мыш­ле­ние, но и реаль­ный мир вне созна­ния, свя­за­но с пан­ло­гиз­мом, с трак­тов­кой форм и зако­нов реаль­но­го мира как отчуж­ден­ных форм мыш­ле­ния, а само­го мыш­ле­ния — как абсо­лют­ной силы и мощи, орга­ни­зу­ю­щей мир?

Дело в том, что Гегель был и оста­ет­ся един­ствен­ным мыс­ли­те­лем до Марк­са, кото­рый созна­тель­но ввел в логи­ку на пра­вах кри­те­рия исти­ны, кри­те­рия пра­виль­но­сти тех опе­ра­ций, кото­рые чело­век про­де­лы­ва­ет в сфе­ре сло­вес­но-зна­ко­вой экс­пли­ка­ции сво­их пси­хи­че­ских состо­я­ний, прак­ти­ку. Логи­ка отож­деств­ля­ет­ся у Геге­ля с тео­ри­ей позна­ния имен­но пото­му, что прак­ти­ка чело­ве­ка (чув­ствен­но-пред­мет­ная реа­ли­за­ция целей «духа» в есте­ствен­но-при­род­ном мате­ри­а­ле) вво­дит­ся как фаза в логи­че­ский про­цесс, рас­смат­ри­ва­ет­ся как мыш­ле­ние в его внеш­нем обна­ру­же­нии, в ходе про­вер­ки его резуль­та­тов через непо­сред­ствен­ный кон­такт с «веща­ми в себе».

В.И. Ленин осо­бен­но тща­тель­но сле­дит за раз­вер­ты­ва­ни­ем соот­вет­ству­ю­щих мыс­лей Геге­ля. «…Прак­ти­ка чело­ве­ка и чело­ве­че­ства есть про­вер­ка, кри­те­рий объ­ек­тив­но­сти позна­ния. Тако­ва ли мысль Геге­ля? К это­му надо вер­нуть­ся»[6], — пишет он. И, вер­нув­шись, запи­сы­ва­ет уже уве­рен­но и вполне кате­го­ри­че­ски: «…несо­мнен­но, прак­ти­ка сто­ит у Геге­ля, как зве­но, в ана­ли­зе про­цес­са позна­ния и имен­но как пере­ход к объ­ек­тив­ной (“абсо­лют­ной”, по Геге­лю) истине. Маркс, сле­до­ва­тель­но, непо­сред­ствен­но к Геге­лю при­мы­ка­ет, вво­дя кри­те­рий прак­ти­ки в тео­рию позна­ния: см. тези­сы о Фей­ер­ба­хе»[7].

Высту­пая как прак­ти­че­ский акт, мыш­ле­ние вклю­ча­ет в свое дви­же­ние вещи вне созна­ния, и тогда ока­зы­ва­ет­ся, что «вещи в себе» под­чи­ня­ют­ся дик­та­ту мыс­ля­ще­го чело­ве­ка и послуш­но дви­жут­ся и изме­ня­ют­ся по зако­нам и схе­мам, про­дик­то­ван­ным его мыш­ле­ни­ем. Таким обра­зом, соглас­но логи­че­ским схе­мам, дви­жет­ся не толь­ко «дух», а и мир «вещей в себе». Сле­до­ва­тель­но, логи­ка ока­зы­ва­ет­ся имен­но тео­ри­ей позна­ния так­же и вещей, а не толь­ко тео­ри­ей само­по­зна­ния духа.

Фор­му­ли­руя «раци­о­наль­ное зер­но» кон­цеп­ции Геге­ля о пред­ме­те логи­ки, В.И. Ленин пишет: «Логи­ка есть уче­ние не о внеш­них фор­мах мыш­ле­ния, а о зако­нах раз­ви­тия «всех мате­ри­аль­ных, при­род­ных и духов­ных вещей», т. е. раз­ви­тия все­го кон­крет­но­го содер­жа­ния мира и позна­ния его, т. е. итог, сум­ма, вывод исто­рии позна­ния мира»[8].

Такой фор­му­ли­ров­ки, более того, тако­го пони­ма­ния пред­ме­та логи­ки у само­го Геге­ля нет. Поэто­му Ленин не про­сто пере­да­ет «сво­и­ми сло­ва­ми» мысль Геге­ля, а мате­ри­а­ли­сти­че­ски пере­ра­ба­ты­ва­ет ее. Соб­ствен­ный текст Геге­ля, в кото­ром В.И. Ленин обна­ру­жи­ва­ет «раци­о­наль­ное зер­но» геге­лев­ско­го пони­ма­ния логи­ки, зву­чит отнюдь не так. Вот он: «Непре­мен­ная осно­ва, поня­тие, все­об­щее, кото­рое и есть сама мысль, посколь­ку толь­ко при сло­ве “мысль” мож­но отвлечь­ся от пред­став­ле­ния, — это все­об­щее не может рас­смат­ри­вать­ся лишь как без­раз­лич­ная фор­ма, нахо­дя­ща­я­ся на неко­то­ром содер­жа­нии. Но эти мыс­ли всех при­род­ных и духов­ных вещей (толь­ко эти сло­ва и вхо­дят в ленин­скую фор­му­ли­ров­ку. — Э.И.), состав­ля­ю­щие само суб­стан­ци­аль­ное содер­жа­ние, суть еще такое содер­жа­ние, кото­рое заклю­ча­ет в себе мно­го­об­раз­ные опре­де­лен­но­сти и еще име­ет в себе раз­ли­чие души и тела, поня­тия и отно­си­тель­ной реаль­но­сти; более глу­бо­кой осно­вой слу­жит душа, взя­тая сама по себе, чистое поня­тие, пред­став­ля­ю­щее собою наив­нут­рен­ней­шее в пред­ме­тах, их про­стой жиз­нен­ный пульс, рав­но как и жиз­нен­ный пульс само­го субъ­ек­тив­но­го мыш­ле­ния о них. Зада­ча состо­ит в том, что­бы осо­знать эту логи­че­скую при­ро­ду, оду­шев­ля­ю­щую дух, ору­ду­ю­щую и дей­ству­ю­щую в нем»[9].

Раз­ни­ца меж­ду фор­му­ли­ров­ка­ми Геге­ля и Лени­на прин­ци­пи­аль­на. Ибо ни о каком «раз­ви­тии при­род­ных вещей» у Геге­ля речи нет и даже быть не может. Поэто­му гру­бо оши­боч­но мне­ние, буд­то бы опре­де­ле­ние логи­ки как нау­ки о зако­нах раз­ви­тия «всех мате­ри­аль­ных и духов­ных вещей» есть лишь пере­дан­ная Лени­ным или даже про­сто про­ци­ти­ро­ван­ная им мысль Геге­ля. Ниче­го подоб­но­го. Это соб­ствен­ная мысль Лени­на, сфор­му­ли­ро­ван­ная им по ходу кри­ти­че­ско­го чте­ния геге­лев­ских пас­са­жей.

Логи­ка и есть тео­рия позна­ния Геге­ля по той при­чине, что нау­ка о мыш­ле­нии выво­дит­ся им из иссле­до­ва­ния исто­рии позна­ния «духом» само­го себя, а тем самым и мира при­род­ных вещей, посколь­ку послед­ние рас­смат­ри­ва­ют­ся как момен­ты логи­че­ско­го про­цес­са, как отчуж­ден­ные в при­род­ный мате­ри­ал схе­мы мыш­ле­ния, поня­тия.

Логи­ка и есть тео­рия позна­ния марк­сиз­ма, но уже по дру­гой при­чине, пото­му, что сами фор­мы дея­тель­но­сти «духа» — кате­го­рии и схе­мы логи­ки — выво­дят­ся из иссле­до­ва­ния исто­рии позна­ния и прак­ти­ки чело­ве­че­ства, т. е. из про­цес­са, в ходе кото­ро­го мыс­ля­щий чело­век (точ­нее, чело­ве­че­ство) позна­ет и пре­об­ра­зу­ет мате­ри­аль­ный мир. Логи­ка с такой точ­ки зре­ния и не может быть ничем иным, кро­ме тео­рии, выяс­ня­ю­щей все­об­щие схе­мы раз­ви­тия позна­ния и пре­об­ра­зо­ва­ния мате­ри­аль­но­го мира обще­ствен­ным чело­ве­ком. Как тако­вая, она и есть тео­рия позна­ния; вся­кое иное опре­де­ле­ние задач тео­рии позна­ния неиз­беж­но при­во­дит к той или дру­гой вер­сии кан­ти­ан­ско­го пред­став­ле­ния.

Соглас­но Лени­ну, логи­ка и тео­рия позна­ния ни в коем слу­чае не две раз­ные нау­ки. Еще менее логи­ку мож­но опре­де­лить как часть тео­рии позна­ния. Поэто­му в состав логи­че­ских опре­де­ле­ний мыш­ле­ния и вхо­дят исклю­чи­тель­но все­об­щие, познан­ные в ходе тыся­че­лет­не­го раз­ви­тия науч­ной куль­ту­ры и про­ве­рен­ные на объ­ек­тив­ность в гор­ни­ле обще­ствен­но-чело­ве­че­ской прак­ти­ки кате­го­рии и зако­ны (схе­мы) раз­ви­тия объ­ек­тив­но­го мира вооб­ще, схе­мы, общие и есте­ствен­но-при­род­но­му, и обще­ствен­но-исто­ри­че­ско­му раз­ви­тию. Будучи отра­же­ны в обще­ствен­ном созна­нии, в духов­ной куль­ту­ре чело­ве­че­ства, они и высту­па­ют в роли актив­ных логи­че­ских форм рабо­ты мыш­ле­ния, а логи­ка пред­став­ля­ет собою систе­ма­ти­че­ски-тео­ре­ти­че­ское изоб­ра­же­ние уни­вер­саль­ных схем, форм и зако­нов раз­ви­тия и при­ро­ды, и обще­ства, и само­го мыш­ле­ния.

Но в таком пони­ма­нии логи­ка (т. е. мате­ри­а­ли­сти­че­ская тео­рия позна­ния) пол­но­стью и без остат­ка сли­ва­ет­ся с диа­лек­ти­кой. И опять-таки нали­цо не две раз­ные, хотя и «тес­но свя­зан­ные» одна с дру­гой, нау­ки, а одна и та же нау­ка. Одна и по пред­ме­ту, и по соста­ву сво­их поня­тий. И это не «сто­ро­на дела», а «суть дела», под­чер­ки­ва­ет Ленин. Ина­че гово­ря, если логи­ка не пони­ма­ет­ся одно­вре­мен­но как тео­рия позна­ния, то она не пони­ма­ет­ся вер­но.

Так что логи­ка (тео­рия позна­ния) и диа­лек­ти­ка нахо­дят­ся, по Лени­ну, в отно­ше­нии пол­но­го тож­де­ства, пол­но­го сов­па­де­ния по пред­ме­ту и по соста­ву кате­го­рий. У диа­лек­ти­ки нет пред­ме­та, отлич­но­го от пред­ме­та тео­рии позна­ния (логи­ки), так же как у логи­ки (тео­рии позна­ния) нет объ­ек­та изу­че­ния, кото­рый отли­чал­ся бы от пред­ме­та диа­лек­ти­ки. И там, и тут речь идет о все­об­щих, уни­вер­саль­ных фор­мах и зако­нах раз­ви­тия вооб­ще, отра­жа­е­мых в созна­нии имен­но в виде логи­че­ских форм и зако­нов мыш­ле­ния через опре­де­ле­ния кате­го­рий. Имен­но пото­му, что кате­го­рии, как схе­мы син­те­за опыт­ных дан­ных в поня­тии, име­ют вполне объ­ек­тив­ное зна­че­ние, такое же зна­че­ние име­ет и пере­ра­бо­тан­ный с их помо­щью «опыт», т. е. нау­ка, науч­ная кар­ти­на мира, науч­ное миро­воз­зре­ние.

«Диа­лек­ти­ка и есть тео­рия позна­ния (Геге­ля и) марк­сиз­ма: вот на какую «сто­ро­ну» дела (это не «сто­ро­на» дела, а суть дела) не обра­тил вни­ма­ния Пле­ха­нов, не гово­ря уже о дру­гих марк­си­стах»[10], — запи­сы­ва­ет В.И. Ленин в сво­ем фраг­мен­те «К вопро­су о диа­лек­ти­ке», в кото­ром он поды­то­жи­ва­ет огром­ную рабо­ту по мате­ри­а­ли­сти­че­ски-кри­ти­че­ской пере­ра­бот­ке геге­лев­ской кон­цеп­ции логи­ки, про­де­лан­ную им на про­тя­же­нии несколь­ких лет напря­жен­но­го тру­да. И этот кате­го­ри­че­ский, вряд ли допус­ка­ю­щий иное, неже­ли бук­валь­ное, тол­ко­ва­ние, вывод при­хо­дит­ся рас­смат­ри­вать не как слу­чай­но бро­шен­ную фра­зу, а как дей­стви­тель­ное резю­ме все­го ленин­ско­го пони­ма­ния про­бле­мы отно­ше­ния диа­лек­ти­ки, логи­ки и тео­рии позна­ния совре­мен­но­го мате­ри­а­лиз­ма.

В све­те выше­из­ло­жен­но­го несо­сто­я­тель­ны­ми (и уж никак не вяжу­щи­ми­ся с ленин­ским пони­ма­ни­ем) ока­зы­ва­ют­ся попыт­ки тол­ко­вать отно­ше­ние диа­лек­ти­ки, логи­ки и тео­рии позна­ния в соста­ве марк­сиз­ма так, что диа­лек­ти­ка пре­вра­ща­ет­ся в осо­бую онто­ло­гию, трак­ту­ю­щую о «чистых фор­мах бытия», а логи­ка и тео­рия позна­ния — в осо­бые нау­ки, хоть и свя­зан­ные с диа­лек­ти­кой, но не сли­ва­ю­щи­е­ся с ней и посвя­щен­ные исклю­чи­тель­но «спе­ци­фи­че­ским» фор­мам отра­же­ния выше­ука­зан­ной онто­ло­гии в созна­нии людей: одна (гно­сео­ло­гия) — «спе­ци­фи­че­ским» фор­мам позна­ния, а дру­гая (логи­ка) — «спе­ци­фи­че­ским» фор­мам дис­кур­сив­но­го мыш­ле­ния.

Пред­став­ле­ние, буд­то логи­ка отли­ча­ет­ся от диа­лек­ти­ки как осо­бен­ное от все­об­ще­го и пото­му иссле­ду­ет как раз ту «спе­ци­фи­ку» мыш­ле­ния, от кото­рой диа­лек­ти­ка отвле­ка­ет­ся, осно­вы­ва­ет­ся на про­стом недо­ра­зу­ме­нии, на забве­нии того фак­та, что «спе­ци­фич­ность» форм и зако­нов мыш­ле­ния заклю­ча­ет­ся как раз в их уни­вер­саль­но­сти.

Логи­ку как нау­ку инте­ре­су­ют вовсе не «спе­ци­фи­че­ские чер­ты» мыш­ле­ния физи­ка или хими­ка, эко­но­ми­ста или язы­ко­ве­да, а лишь те все­об­щие (инва­ри­ант­ные) фор­мы и зако­ны, в рам­ках кото­рых про­те­ка­ет мыш­ле­ние любо­го чело­ве­ка, любо­го тео­ре­ти­ка. В том чис­ле и само­го логи­ка по про­фес­сии, спе­ци­аль­но мыс­ля­ще­го о мыш­ле­нии. Пото­му-то, с точ­ки зре­ния мате­ри­а­лиз­ма, логи­ка и иссле­ду­ет те фор­мы и зако­ны, кото­рые оди­на­ко­во управ­ля­ют и мыш­ле­ни­ем о внеш­нем мире, и мыш­ле­ни­ем о самом же мыш­ле­нии, и тем самым явля­ет­ся нау­кой о все­об­щих фор­мах и зако­но­мер­но­стях мыш­ле­ния и дей­стви­тель­но­сти. Так что фра­за о том, что логи­ка обя­за­на изу­чать не толь­ко все­об­щие (общие мыш­ле­нию с быти­ем) фор­мы дви­же­ния мыш­ле­ния, но так­же и «спе­ци­фи­че­ские» его фор­мы, фак­ти­че­ски игно­ри­ру­ет исто­ри­че­ски сло­жив­ше­е­ся раз­де­ле­ние тру­да меж­ду логи­кой и пси­хо­ло­ги­ей, лишая пси­хо­ло­гию ее пред­ме­та, а на логи­ку взва­ли­вая непо­силь­ную для нее зада­чу.

Пони­мать логи­ку как нау­ку, отлич­ную от диа­лек­ти­ки (хотя и тес­но свя­зан­ную с нею), — зна­чит пони­мать невер­но, не мате­ри­а­ли­сти­че­ски и логи­ку, и диа­лек­ти­ку. Ибо логи­ка, искус­ствен­но обособ­лен­ная от диа­лек­ти­ки, неиз­беж­но пре­вра­ща­ет­ся в опи­са­ние чисто субъ­ек­тив­ных при­е­мов и опе­ра­ций, т. е. форм дей­ствий, зави­ся­щих от воли и созна­ния людей, от осо­бен­но­стей мате­ри­а­ла, а пото­му пере­ста­ет быть объ­ек­тив­ной нау­кой. Диа­лек­ти­ка же, про­ти­во­по­став­лен­ная про­цес­су раз­ви­тия зна­ний (мыш­ле­ния), в виде уче­ния о «мире в целом», в виде «миро­вой схе­ма­ти­ки» столь же неиз­беж­но пре­вра­ща­ет­ся в набор чрез­вы­чай­но общих утвер­жде­ний обо всем на све­те и ни о чем в част­но­сти (вро­де того, что «все в при­ро­де и обще­стве вза­им­но свя­за­но», что «все раз­ви­ва­ет­ся» и даже «через про­ти­во­ре­чия» и т. д.).

Пони­ма­е­мая так диа­лек­ти­ка при­вя­зы­ва­ет­ся затем к реаль­но­му про­цес­су позна­ния чисто фор­маль­но, через при­ме­ры, «под­твер­жда­ю­щие» вновь и вновь одни и те же общие поло­же­ния. Но ясно, что такое фор­маль­ное накла­ды­ва­ние обще­го на еди­нич­ное ни на йоту не углуб­ля­ет пони­ма­ния ни обще­го, ни еди­нич­но­го, и диа­лек­ти­ка пре­вра­ща­ет­ся в мерт­вую схе­му. В.И. Ленин поэто­му спра­вед­ли­во рас­смат­ри­вал пре­вра­ще­ние диа­лек­ти­ки в сум­му при­ме­ров как неиз­беж­ное послед­ствие непо­ни­ма­ния диа­лек­ти­ки как логи­ки и тео­рии позна­ния мате­ри­а­лиз­ма.

Будучи нау­кой о все­об­щих фор­мах и зако­но­мер­но­стях, в рам­ках кото­рых про­те­ка­ет любой — как объ­ек­тив­ный, так и субъ­ек­тив­ный — про­цесс, логи­ка пред­став­ля­ет собою стро­го очер­чен­ную систе­му спе­ци­аль­ных поня­тий (логи­че­ских кате­го­рий), отра­жа­ю­щих после­до­ва­тель­но про­бе­га­е­мые ста­дии («сту­пень­ки») ста­нов­ле­ния любо­го кон­крет­но­го цело­го (соот­вет­ствен­но про­цес­са его духов­но-тео­ре­ти­че­ской репро­дук­ции). После­до­ва­тель­ность раз­ви­тия кате­го­рий в соста­ве тео­рии име­ет объ­ек­тив­ный харак­тер, т. е. не зави­сит от воли и созна­ния людей. Она дик­ту­ет­ся преж­де все­го объ­ек­тив­ной после­до­ва­тель­но­стью раз­ви­тия тео­ре­ти­че­ских зна­ний, поко­я­щих­ся на эмпи­ри­че­ской осно­ве[11], в виде кото­рых в созна­нии людей отра­жа­ет­ся, в свою оче­редь, объ­ек­тив­ная после­до­ва­тель­ность реаль­но­го исто­ри­че­ско­го про­цес­са, очи­щен­ная от нару­ша­ю­щих его слу­чай­но­стей и от исто­ри­че­ской фор­мы.

Непо­сред­ствен­но, таким обра­зом, логи­че­ские кате­го­рии «суть сту­пень­ки выде­ле­ния, т. е. позна­ния мира, узло­вые пунк­ты в сети, помо­га­ю­щие позна­вать ее и овла­де­вать ею»[12]. Разъ­яс­няя это пони­ма­ние, В.И. Ленин наме­ча­ет общую после­до­ва­тель­ность раз­ви­тия логи­че­ских кате­го­рий: «Сна­ча­ла мель­ка­ют впе­чат­ле­ния, затем выде­ля­ет­ся нечто, — потом раз­ви­ва­ют­ся поня­тия каче­ства… (опре­де­ле­ния вещи или явле­ния) и коли­че­ства. Затем изу­че­ние и раз­мыш­ле­ние направ­ля­ют мысль к позна­нию тож­де­ства — раз­ли­чия — осно­вы — сущ­но­сти versus [по отно­ше­нию к] явле­ния, — при­чин­но­сти etc. Все эти момен­ты (шаги, сту­пе­ни, про­цес­сы) позна­ния направ­ля­ют­ся от субъ­ек­та к объ­ек­ту, про­ве­ря­ясь прак­ти­кой и при­хо­дя через эту про­вер­ку к истине…»[13] «…Таков дей­стви­тель­но общий ход все­го чело­ве­че­ско­го позна­ния (всей нау­ки) вооб­ще. Таков ход и есте­ство­зна­ния и поли­ти­че­ской эко­но­мии [и исто­рии]»[14]. «Дви­же­ние науч­но­го позна­ния — вот суть»[15], выра­жа­е­мая кате­го­ри­я­ми логи­ки.

Логи­че­ские кате­го­рии суть сту­пень­ки (шаги) позна­ния, раз­вер­ты­ва­ю­ще­го объ­ект в его необ­хо­ди­мо­сти, в есте­ствен­ной после­до­ва­тель­но­сти фаз его соб­ствен­но­го ста­нов­ле­ния, а вовсе не искус­ствен­ное «посо­бие» чело­ве­ка, извне при­ме­ня­е­мое к объ­ек­ту напо­до­бие дет­ских фор­мо­чек для пес­ка. Поэто­му не толь­ко опре­де­ле­ния каж­дой из логи­че­ских кате­го­рий име­ют объ­ек­тив­ный харак­тер, т. е. опре­де­ля­ют объ­ект, а не толь­ко фор­му субъ­ек­тив­ной дея­тель­но­сти, но и после­до­ва­тель­ность, в кото­рой эти кате­го­рии высту­па­ют в тео­рии мыш­ле­ния, име­ет столь же при­ну­ди­тель­ный для воли и созна­ния харак­тер. Нель­зя стро­го науч­но, на объ­ек­тив­ном осно­ва­нии опре­де­лить необ­хо­ди­мость или цель до и неза­ви­си­мо от науч­но­го же опре­де­ле­ния тож­де­ства и раз­ли­чия, каче­ства и меры и т. д., так же, как нель­зя науч­но понять капи­тал или при­быль, если рань­ше не про­ана­ли­зи­ро­ва­ны их «про­стые состав­ля­ю­щие» — товар и день­ги, так же, как невоз­мож­но понять слож­ные соеди­не­ния орга­ни­че­ской химии, если неиз­вест­ны (не выде­ле­ны путем ана­ли­за) состав­ля­ю­щие их хими­че­ские эле­мен­ты.

Наме­чая план систе­ма­ти­че­ской раз­ра­бот­ки кате­го­рий логи­ки, В.И. Ленин отме­ча­ет: «Если Marx не оста­вил «Логи­ки» (с боль­шой бук­вы), то он оста­вил логи­ку «Капи­та­ла», и это сле­до­ва­ло бы сугу­бо исполь­зо­вать по дан­но­му вопро­су»[16]. При­чем выде­лить из дви­же­ния полит­эко­но­ми­че­ской тео­рии лежа­щие в ее осно­ве логи­че­ские кате­го­рии мож­но, толь­ко опи­ра­ясь на луч­шие (диа­лек­ти­че­ские) тра­ди­ции в раз­ви­тии логи­ки как нау­ки. «Нель­зя вполне понять «Капи­та­ла» Марк­са и осо­бен­но его I гла­вы, не про­шту­ди­ро­вав и не поняв всей Логи­ки Геге­ля»[17]. И далее: «У Марк­са в «Капи­та­ле» сна­ча­ла ана­ли­зи­ру­ет­ся самое про­стое, обыч­ное, основ­ное, самое мас­со­вид­ное, самое обы­ден­ное, мил­ли­ар­ды раз встре­ча­ю­ще­е­ся, отно­ше­ние бур­жу­аз­но­го (товар­но­го) обще­ства: обмен това­ров. Ана­лиз вскры­ва­ет в этом про­стей­шем явле­нии (в этой «кле­точ­ке» бур­жу­аз­но­го обще­ства) все про­ти­во­ре­чия (respective [соот­вет­ствен­но] заро­ды­ши всех про­ти­во­ре­чий) совре­мен­но­го обще­ства. Даль­ней­шее изло­же­ние пока­зы­ва­ет нам раз­ви­тие (и рост и дви­же­ние) этих про­ти­во­ре­чий и это­го обще­ства, в Σ [сум­ме] его отдель­ных частей, от его нача­ла до его кон­ца. Таков же дол­жен быть метод изло­же­ния (respective изу­че­ния) диа­лек­ти­ки вооб­ще (ибо диа­лек­ти­ка бур­жу­аз­но­го обще­ства у Марк­са есть лишь част­ный слу­чай диа­лек­ти­ки)»[18].

Примечания

[1] Ленин В.И. Пол­ное собра­ние сочи­не­ний, т. 29, с. 301.

[2] Там же, с. 92.

[3] Вве­ден­ский А.И. Логи­ка как часть тео­рии позна­ния. Москва — Пет­ро­град, 1923, с. 29.

[4] Ленин В.И. Пол­ное собра­ние сочи­не­ний, т. 29, с. 156.

[5] Рен­нер К. Тео­рия капи­та­ли­сти­че­ско­го хозяй­ства. Москва, 1926, с. XVIII‑XIX.

[6] Ленин В.И. Пол­ное собра­ние сочи­не­ний, т. 29, с. 193.

[7] Там же.

[8] Там же, с. 84.

[9] Гегель Г.В.Ф. Сочи­не­ния, т. V, с. 12.

[10] Ленин В.И. Пол­ное собра­ние сочи­не­ний, т. 29, с. 321.

[11] См. Маркс К., Энгельс Ф. Сочи­не­ния, т. 20, с. 539.

[12] Ленин В.И. Пол­ное собра­ние сочи­не­ний, т. 29, с. 85.

[13] Там же, с. 301.

[14] Там же, с. 298.

[15] Там же, с. 79.

[16] Там же, с. 301.

[17] Там же, с. 162.

[18] Там же, с. 318.

Scroll to top