ПРОБЛЕМА ВСЕОБЩЕГО В ДИАЛЕКТИКЕ

Эвальд Ильенков

Кате­го­рия все­об­ще­го в соста­ве диа­лек­ти­че­ской логи­ки зани­ма­ет чрез­вы­чай­но важ­ное место. Что такое все­об­щее? Бук­валь­но, по смыс­лу сло­ва — общее всем. Всем инди­ви­дам, в виде необо­зри­мо­го мно­же­ства кото­рых пред­став­ля­ет­ся на пер­вый взгляд тот мир, внут­ри кото­ро­го мы живем и о кото­ром мы гово­рим. Вот, пожа­луй, и все, что мож­но ска­зать о все­об­щем бес­спор­но­го, все­ми оди­на­ко­во пони­ма­е­мо­го.

Даже не каса­ясь фило­соф­ских раз­но­гла­сий по пово­ду все­об­ще­го, мож­но заме­тить, что сам тер­мин «общее» (тем более «все­об­щее») в живом язы­ке при­ме­ня­ет­ся весь­ма неод­но­знач­но и отно­сит­ся не толь­ко к раз­ным, не сов­па­да­ю­щим друг с дру­гом, но и к пря­мо про­ти­во­по­лож­ным, друг дру­га исклю­ча­ю­щим пред­ме­там или зна­че­ни­ям. Тол­ко­вый сло­варь совре­мен­но­го рус­ско­го язы­ка таких зна­че­ний насчи­ты­ва­ет две­на­дцать. А на кра­ях это­го спек­тра зна­че­ний рас­по­ла­га­ют­ся два зна­че­ния, вряд ли сов­ме­сти­мые. Общим, хотя бы толь­ко для двух, не гово­ря уже о всех, назы­ва­ет­ся и то, что при­над­ле­жит к соста­ву каж­до­го из них (как дву­но­гость или смерт­ность и Сокра­ту, и Каю, как ско­рость и элек­тро­ну, и поез­ду) и не может суще­ство­вать отдель­но от соот­вет­ству­ю­щих инди­ви­дов, в виде отдель­ной «вещи», и то, что суще­ству­ет имен­но вне инди­ви­дов, в виде осо­бо­го инди­ви­да: общий пре­док, общее — одно на дво­их (на всех) — поле, общая авто­ма­ши­на или кух­ня, общий друг или зна­ко­мый и т. д. и т. п.

Оче­вид­но, что одно и то же сло­во — один и тот же знак — слу­жит для обо­зна­че­ния отнюдь не одно­го и того же. Видеть ли в этом обсто­я­тель­стве несо­вер­шен­ство есте­ствен­но­го язы­ка, или же, напро­тив, усмат­ри­вать в нем пре­иму­ще­ство гиб­ко­сти живо­го язы­ка перед кос­но­стью опре­де­ле­ний язы­ка искус­ствен­но­го, ука­зан­ное обсто­я­тель­ство оста­ет­ся фак­том, при­том не ред­ко встре­ча­ю­щим­ся, а пото­му тре­бу­ю­щим объ­яс­не­ния.

Но тогда воз­ни­ка­ет вполне резон­ный вопрос: а нель­зя ли отыс­кать нечто общее меж­ду дву­мя край­ни­ми — исклю­ча­ю­щи­ми друг дру­га — зна­че­ни­я­ми сло­ва «общее», рав­но лега­ли­зо­ван­ны­ми жиз­нью в живом язы­ке, отыс­кать осно­ва­ние фак­та дивер­ген­ции (рас­хож­де­ния) зна­че­ний? Соглас­но тому тол­ко­ва­нию, кото­рое уза­ко­не­но в каче­стве «един­ствен­но пра­виль­но­го» фор­маль­но-логи­че­ской тра­ди­ци­ей, нель­зя выявить такой общий при­знак, кото­рый вхо­дил бы в опре­де­ле­ние и того и дру­го­го зна­че­ния тер­ми­на «общее». Тем не менее ясно, как и во мно­гих дру­гих слу­ча­ях, мы име­ем дело со сло­ва­ми-род­ствен­ни­ка­ми, кото­рые, подоб­но людям-род­ствен­ни­кам, хотя и не име­ют меж­ду собой ниче­го обще­го, все же носят, с оди­на­ко­вым пра­вом, одно и то же фамиль­ное имя…

Такое соот­но­ше­ние меж­ду тер­ми­на­ми есте­ствен­но­го язы­ка зафик­си­ро­вал Вит­ген­штейн в каче­стве доста­точ­но типич­но­го. Черчилль‑A име­ет с Черчиллем‑В фамиль­ное сход­ство в при­зна­ках а, b, с; Черчилль‑В раз­де­ля­ет с Черчиллем‑С при­зна­ки b, c, d; у Черчилля‑D уже все­го-навсе­го один-един­ствен­ный общий ему с Черчиллем‑A при­знак, а Черчилль‑E с Черчиллем‑Aуже и одно­го не име­ет, у них нет ниче­го обще­го, кро­ме име­ни. И кро­ме обще­го пред­ка, доба­вим мы.

Одна­ко образ обще­го пред­ка, родо­на­чаль­ни­ка, нель­зя рекон­стру­и­ро­вать путем абстра­ги­ро­ва­ния тех, и толь­ко тех, общих при­зна­ков, кото­рые гене­ти­че­ски сохра­не­ны все­ми его потом­ка­ми. Таких при­зна­ков тут про­сто нет. А общ­ность име­ни, фик­си­ру­ю­щая общ­ность про­ис­хож­де­ния, нали­цо…

Та же ситу­а­ция и с самим тер­ми­ном «общее». Изна­чаль­ное зна­че­ние это­го сло­ва тоже нель­зя вос­ста­но­вить путем чисто фор­маль­но­го соеди­не­ния при­зна­ков, объ­еди­ня­ю­щих в одну семью, в один род, все тер­ми­ны-потом­ки, ибо, про­дол­жая ана­ло­гию, Чер­чил­ля-Аль­фа при­шлось бы пред­ста­вить как инди­ви­да, кото­рый был одно­вре­мен­но и брю­не­том и блон­ди­ном (не брю­не­том), и вер­зи­лой и кар­ли­ком, и кур­но­сым и гор­бо­но­сым и т. д. и т. п.

Но тут ана­ло­гия, пожа­луй, и кон­ча­ет­ся, так как поло­же­ние с тер­ми­на­ми-род­ствен­ни­ка­ми несколь­ко иное. Пре­док тут, как пра­ви­ло, не уми­ра­ет, а про­дол­жа­ет жить рядом со все­ми сво­и­ми потом­ка­ми как инди­вид наря­ду с дру­ги­ми инди­ви­да­ми, и вопрос сво­дит­ся к тому, что­бы сре­ди налич­ных осо­бен­ных инди­ви­дов обна­ру­жить того, кто родил­ся рань­ше дру­гих, а пото­му мог поро­дить всех осталь­ных.

В чис­ле при­зна­ков обще­го пред­ка, про­дол­жа­ю­ще­го жить сре­ди сво­их потом­ков, при­хо­дит­ся пред­по­ло­жить спо­соб­ность порож­дать нечто себе само­му про­ти­во­по­лож­ное — спо­соб­ность порож­дать и вер­зи­лу (по отно­ше­нию к себе), и, наобо­рот, кар­ли­ка (опять же по отно­ше­нию к себе). Сле­до­ва­тель­но, общий пре­док вполне может быть пред­став­лен как инди­вид сред­не­го роста, с пря­мым носом и пепель­но-серы­ми воло­са­ми, т. е. «сов­ме­щать» в себе — хотя бы — в потен­ции — про­ти­во­по­лож­ные опре­де­ле­ния, содер­жать в себе — как бы в состо­я­нии рас­тво­ра или сме­си — и то и дру­гое, пря­мо про­ти­во­по­лож­ное… Так, серый цвет вполне мож­но пред­ста­вить себе в каче­стве сме­си чер­но­го с белым, т. е. в каче­стве бело­го и чер­но­го одно­вре­мен­но. Ниче­го несов­ме­сти­мо­го со «здра­вым смыс­лом», кото­рый нео­по­зи­ти­ви­сты любят при­гла­шать к себе в союз­ни­ки про­тив диа­лек­ти­че­ской логи­ки, тут нет.

Меж­ду тем имен­но здесь обо­зна­ча­ют­ся две несов­ме­сти­мые пози­ции в логи­ке, в том чис­ле и в пони­ма­нии обще­го (все­об­ще­го), — пози­ция диа­лек­ти­ки и закон­чен­но фор­маль­ное пони­ма­ние. Послед­нее не жела­ет впус­кать в логи­ку идею раз­ви­тия, орга­ни­че­ски — и по суще­ству, и по про­ис­хож­де­нию — свя­зан­ную с поня­ти­ем суб­стан­ции, т. е. прин­цип гене­ти­че­ской общ­но­сти явле­ний, пред­став­ля­ю­щих­ся на пер­вый взгляд совер­шен­но раз­но­род­ны­ми (посколь­ку абстракт­но-общих при­зна­ков меж­ду ними обна­ру­жить не уда­ет­ся).

Гегель видел имен­но тут пункт рас­хож­де­ния, раз­ви­лок путей диа­лек­ти­че­ско­го (по его тер­ми­но­ло­гии, «спе­ку­ля­тив­но­го») и чисто фор­маль­но­го мыш­ле­ния и высо­ко ценил соот­вет­ству­ю­щие выска­зы­ва­ния Ари­сто­те­ля. «Что же каса­ет­ся точ­нее отно­ше­ния меж­ду эти­ми тре­мя душа­ми (так их мож­но назы­вать, при­чем, одна­ко, их все же непра­виль­но отде­ля­ют друг от дру­га), то Ари­сто­тель дела­ет каса­тель­но это­го совер­шен­но пра­виль­ное заме­ча­ние, что мы не долж­ны искать души, кото­рая была бы тем, что соста­ви­ло бы общее всем трем душам, и не соот­вет­ство­ва­ла бы ни одной из этих душ в какой бы то ни было опре­де­лен­ной и про­стой фор­ме. Это — глу­бо­кое заме­ча­ние, и этим отли­ча­ет­ся под­лин­но спе­ку­ля­тив­ное мыш­ле­ние от чисто фор­маль­но-логи­че­ско­го мыш­ле­ния (кур­сив мой. — Э.И.). Сре­ди фигур точ­но так же толь­ко тре­уголь­ник и дру­гие опре­де­лен­ные фигу­ры, как, напри­мер, квад­рат, парал­ле­ло­грамм и т. д., пред­став­ля­ют собою нечто дей­стви­тель­ное, ибо общее в них, все­об­щая фигу­ра (точ­нее, «фигу­ра вооб­ще». — Э.И.), есть пустое созда­ние мыс­ли, есть лишь абстрак­ция. Напро­тив, тре­уголь­ник есть пер­вая фигу­ра, истин­но все­об­щее, кото­рое встре­ча­ет­ся так же и в четы­рех­уголь­ни­ке и т. д., как све­ден­ная к про­стей­шей опре­де­лен­но­сти фигу­ра. Таким обра­зом, с одной сто­ро­ны, тре­уголь­ник сто­ит наря­ду с квад­ра­том, пяти­уголь­ни­ком и т. д., но, с дру­гой сто­ро­ны, — в этом ска­зы­ва­ет­ся вели­кий ум Ари­сто­те­ля — он есть под­лин­но все­об­щая фигу­ра (точ­нее, «фигу­ра вооб­ще». — Э.И.)… Ари­сто­тель, таким обра­зом, хочет ска­зать сле­ду­ю­щее: пустым все­об­щим явля­ет­ся то, что само не суще­ству­ет, или само не есть вид. На деле вся­кое все­об­щее реаль­но как осо­бен­ное, еди­нич­ное, как сущее для дру­го­го. Но выше­ука­зан­ное все­об­щее так реаль­но, что оно само без даль­ней­ше­го изме­не­ния есть свой пер­вый вид. В сво­ем даль­ней­шем раз­ви­тии оно при­над­ле­жит не этой сту­пе­ни, а выс­шей»[1].

Если взгля­нуть с такой точ­ки зре­ния на про­бле­му опре­де­ле­ния обще­го как уни­вер­саль­ной (логи­че­ской) кате­го­рии, на про­бле­му тео­ре­ти­че­ской рекон­струк­ции обще­го пред­ка семьи род­ствен­ных зна­че­ний, не име­ю­щих как буд­то ниче­го обще­го, то появ­ля­ет­ся неко­то­рая надеж­да ее решить.

Фор­маль­но-логи­че­ская уста­нов­ка, ори­ен­ти­ру­ю­щая на отыс­ка­ние абстракт­но-обще­го всем еди­нич­ным пред­ста­ви­те­лям одно­го (и назы­ва­е­мо­го одним и тем же име­нем) рода, в дан­ном слу­чае капи­ту­ли­ру­ет. Все­об­ще­го в этом смыс­ле тут обна­ру­жить нель­зя, и нель­зя по той при­чине, что тако­во­го здесь дей­стви­тель­но нет. Нет в виде акту­аль­но обще­го всем инди­ви­дам, при­зна­ка, опре­де­ле­ния, в виде сход­ства свой­ствен­но­го каж­до­му из них, взя­то­му порознь.

Совер­шен­но ясно, что кон­крет­ное (эмпи­ри­че­ски оче­вид­ное) суще­ство свя­зи, объ­еди­ня­ю­щей раз­лич­ных инди­ви­дов в неко­то­рое «одно», в общее мно­же­ство, пола­га­ет­ся и выра­жа­ет­ся отнюдь не в абстракт­но-общем для них при­зна­ке, не в том опре­де­ле­нии, кото­рое оди­на­ко­во свой­ствен­но и тому и дру­го­му. Ско­рее такое един­ство (или общ­ность) созда­ет­ся тем при­зна­ком, кото­рым один инди­вид обла­да­ет, а дру­гой — нет. И отсут­ствие извест­но­го при­зна­ка при­вя­зы­ва­ет одно­го инди­ви­да к дру­го­му гораз­до креп­че, чем оди­на­ко­вое нали­чие его у обо­их…

Два абсо­лют­но оди­на­ко­вых инди­ви­да, каж­дый из кото­рых обла­да­ет тем же самым набо­ром зна­ний, при­вы­чек, склон­но­стей и т. д., были бы друг для дру­га абсо­лют­но неин­те­рес­ны, не нуж­ны. Им было бы друг с дру­гом про­сто смер­тель­но скуч­но. Это было бы попро­сту удво­ен­ное оди­но­че­ство. Все­об­щее отнюдь не то мно­го­крат­но повто­рен­ное в каж­дом отдель­но взя­том еди­нич­ном пред­ме­те сход­ство, кото­рое пред­став­ля­ет­ся в виде обще­го при­зна­ка и фик­си­ру­ет­ся зна­ком. Оно преж­де все­го зако­но­мер­ная связь двух (или более) осо­бен­ных инди­ви­дов, кото­рая пре­вра­ща­ет их в момен­ты одно­го и того же кон­крет­но­го, реаль­но­го, а отнюдь не толь­ко номи­наль­но­го един­ства. И послед­нее гораз­до резон­нее пред­став­лять как сово­куп­ность раз­лич­ных осо­бен­ных момен­тов, неже­ли в виде неопре­де­лен­но­го мно­же­ства без­раз­лич­ных друг к дру­гу еди­ниц. Все­об­щее высту­па­ет тут как закон или прин­цип свя­зи таких дета­лей в соста­ве неко­то­ро­го цело­го — тоталь­но­сти, как пред­по­чи­тал выра­жать­ся вслед за Геге­лем К. Маркс. Здесь тре­бу­ет­ся не абстрак­ция, а ана­лиз.

Если воз­вра­тить­ся к вопро­су о гене­ти­че­ской общ­но­сти тех раз­лич­ных (и про­ти­во­по­лож­ных) зна­че­ний, кото­рые тер­мин «общее» обрел в эво­лю­ции живо­го язы­ка, то вопрос, види­мо, сво­дит­ся к тому, что­бы рас­по­знать сре­ди них то, кото­рое мож­но с уве­рен­но­стью посчи­тать за зна­че­ние-родо­на­чаль­ни­ка, а затем про­сле­дить, поче­му и как исход­ное, пер­вое по вре­ме­ни и непо­сред­ствен­но про­стое по суще­ству зна­че­ние рас­ши­ри­лось настоль­ко, что ста­ло охва­ты­вать и нечто про­ти­во­по­лож­ное, нечто такое, что пона­ча­лу вовсе не име­лось в виду. Посколь­ку наших дале­ких пред­ков труд­но запо­до­зрить в склон­но­сти к изоб­ре­те­нию «абстракт­ных объ­ек­тов» и «кон­струк­тов», исход­ным, види­мо, логич­нее счи­тать то зна­че­ние, кото­рое тер­мин «общее» и до сих пор сохра­нил в соста­ве выра­же­ний типа «общий пре­док» или «общее поле». В поль­зу чего, кста­ти, сви­де­тель­ству­ют и фило­ло­ги­че­ские изыс­ка­ния. К. Маркс с удо­вле­тво­ре­ни­ем кон­ста­ти­ро­вал: «Но что ска­зал бы ста­рик Гегель, если бы узнал на том све­те, что общее [Allgemeine] озна­ча­ет у гер­ман­цев и скан­ди­нав­ских наро­дов не что иное, как общин­ную зем­лю, а част­ное [Sundre, Besondre] — не что иное, как выде­лив­шу­ю­ся из этой общин­ной зем­ли част­ную соб­ствен­ность [Sondereigen]»[2].

Само собой понят­но, что если иметь в виду этот изна­чаль­но про­стой, «под­лин­но-все­об­щий», как ска­зал бы Гегель, смысл слов, то в пред­став­ле­нии, соглас­но кото­ро­му общее (все­об­щее) пред­ше­ству­ет и по суще­ству, и по вре­ме­ни еди­нич­но­му, отдель­но­му, част­но­му, обособ­лен­но­му, нель­зя обна­ру­жить и наме­ка на ту рафи­ни­ро­ван­ную мисти­ку, в цвет кото­рой окра­ше­но соот­вет­ству­ю­щее пред­став­ле­ние у нео­пла­то­ни­ков и в хри­сти­ан­ской сред­не­ве­ко­вой схо­ла­сти­ке, где все­об­щее сде­ла­лось сино­ни­мом мыс­ли, с само­го нача­ла рас­смат­ри­ва­е­мой как сло­во, как «логос», как нечто бес­те­лес­ное, спи­ри­ту­а­ли­зо­ван­ное, чисто духов­ное. Напро­тив, все­об­щее в его пер­во­на­чаль­ном смыс­ле отчет­ли­во высту­па­ет в созна­нии, а пото­му и в выра­жа­ю­щем его язы­ке как сино­ним вполне телес­ной суб­стан­ции, в обра­зе воды, огня, кро­хот­ных одно­род­ных части­чек («неде­ли­мых») и т. д. и т. п. Такое пред­став­ле­ние мож­но посчи­тать наив­ным (хотя оно на деле дале­ко не столь уж наив­но), гру­бо чув­ствен­ным, «слиш­ком мате­ри­а­ли­сти­че­ским», но мисти­ки тут нет даже в тен­ден­ции, даже и в помине…

Совер­шен­но несу­раз­ным поэто­му выгля­дит то обви­не­ние, кото­рое посто­ян­но выдви­га­ют про­тив мате­ри­а­лиз­ма его про­тив­ни­ки, обви­не­ние в замас­ки­ро­ван­ном пла­то­низ­ме, кото­рый буд­то бы имма­нент­но свя­зан с тези­сом об объ­ек­тив­ной реаль­но­сти все­об­ще­го. Разу­ме­ет­ся, если с само­го нача­ла при­ни­мать (а поче­му — неиз­вест­но) взгляд, соглас­но кото­ро­му все­об­щее есть мысль, и толь­ко мысль, то «крип­то­пла­то­ни­ка­ми» ока­жут­ся не толь­ко Маркс и Спи­но­за, но и Фалес с Демо­кри­том.

Отож­деств­ле­ние все­об­ще­го с мыс­лью, как исход­ный тезис вся­кой систе­мы фило­соф­ско­го иде­а­лиз­ма, при­хо­дит­ся рас­це­нить как совер­шен­но без­до­ка­за­тель­но при­ня­тую акси­о­му, как чистей­ший пред­рас­су­док, уна­сле­до­ван­ный от сред­не­ве­ко­вья. Живу­честь это­го пред­рас­суд­ка не слу­чай­на. Свя­за­на она с той дей­стви­тель­но огром­ной ролью, кото­рую в ста­нов­ле­нии духов­ной куль­ту­ры игра­ло и игра­ет сло­во и сло­вес­ная «экс­пли­ка­ция» мыс­ли. Тут-то и воз­ни­ка­ет иллю­зия, буд­то все­об­щее име­ет свое налич­ное бытие (свою реаль­ность) толь­ко и исклю­чи­тель­но в виде «логоса», в виде зна­че­ния сло­ва, тер­ми­на, зна­ка язы­ка. Посколь­ку фило­соф­ское созна­ние, спе­ци­аль­но рефлек­ти­ру­ю­щее по пово­ду все­об­ще­го, име­ет с ним дело с само­го нача­ла в его вер­баль­ном выра­же­нии, дог­ма о тож­де­стве все­об­ще­го и смыс­ла (зна­че­ния) сло­ва и начи­на­ет казать­ся есте­ствен­ной пред­по­сыл­кой и поч­вой, на кото­рой оно сто­ит, воз­ду­хом, кото­рым оно дышит, чем-то само­оче­вид­ным.

Заме­тим попут­но, что опи­сан­ный пред­рас­су­док, почи­та­е­мый за абсо­лют­ную исти­ну совре­мен­ным нео­по­зи­ти­виз­мом, казал­ся тако­вой же и столь не любез­но­му нео­по­зи­ти­ви­стам Геге­лю. Гегель тоже искренне пола­гал, что мате­ри­а­лизм в каче­стве фило­соф­ской систе­мы прин­ци­пи­аль­но невоз­мо­жен по той при­чине, что фило­со­фия — нау­ка о все­об­щем, а все­об­щее есть мысль, имен­но мысль и толь­ко мысль, и не может быть ничем иным… Прав­да, у Геге­ля было то огром­ное пре­иму­ще­ство перед позд­ней­ши­ми адеп­та­ми это­го пред­рас­суд­ка, что он зна­чи­тель­но более содер­жа­тель­но пони­мал самое мыш­ле­ние. Так что имен­но Гегель осно­ва­тель­но подо­рвал пре­стиж пред­рас­суд­ка, состо­я­ще­го в отож­деств­ле­нии мыш­ле­ния с речью. Одна­ко же околь­ным путем он воз­вра­ща­ет­ся к нему в плен, посколь­ку счи­та­ет сло­во если и не един­ствен­ной фор­мой налич­но­го бытия мыс­ли, то все же сохра­ня­ет за ним зна­че­ние пер­вой — и во вре­ме­ни, и по суще­ству — фор­мы ее бытия. Гегель, и это вооб­ще для него харак­тер­но, сна­ча­ла раз­ру­ша­ет ста­рый пред­рас­су­док, а потом вос­ста­нав­ли­ва­ет его во всех пра­вах с помо­щью хит­ро­ум­ней­ше­го диа­лек­ти­че­ско­го аппа­ра­та.

То ради­каль­но-мате­ри­а­ли­сти­че­ское пере­осмыс­ле­ние дости­же­ний геге­лев­ской логи­ки (диа­лек­ти­ки), кото­рое осу­ще­стви­ли Маркс, Энгельс и Ленин, свя­за­но с утвер­жде­ни­ем объ­ек­тив­ной реаль­но­сти все­об­ще­го, но отнюдь не в духе Пла­то­на и Геге­ля. А в смыс­ле зако­но­мер­ной свя­зи мате­ри­аль­ных явле­ний, в смыс­ле зако­на их сцеп­ле­ния в соста­ве неко­то­ро­го цело­го, в соста­ве само­раз­ви­ва­ю­щей­ся тоталь­но­сти, все ком­по­нен­ты кото­рой «род­ствен­ны» по суще­ству дела не в силу того, что все они обла­да­ют одним и тем же оди­на­ко­вым при­зна­ком, а в силу един­ства гене­зи­са, в силу того, что все они име­ют одно­го и того же обще­го пред­ка, или, выра­жа­ясь точ­нее, воз­ник­ли в каче­стве мно­го­об­раз­ных моди­фи­ка­ций одной и той же суб­стан­ции, име­ю­щей вполне мате­ри­аль­ный (т. е. неза­ви­си­мый от мыс­ли и сло­ва) харак­тер.

Поэто­му одно­род­ные явле­ния отнюдь не непре­мен­но обла­да­ют «фамиль­ным сход­ством» как един­ствен­ным осно­ва­ни­ем для зачис­ле­ния в один род. Все­об­щее в них внеш­ним обра­зом может выра­жать­ся столь же хоро­шо и в виде раз­ли­чий, даже про­ти­во­по­лож­но­стей, дела­ю­щих осо­бен­ные явле­ния допол­ня­ю­щи­ми друг дру­га ком­по­нен­та­ми цело­го, неко­то­ро­го вполне реаль­но­го «ансам­бля», «орга­ни­че­ской тоталь­но­сти», а не аморф­но­го мно­же­ства еди­ниц, зачис­лен­ных сюда на осно­ва­нии более или менее слу­чай­но­го при­зна­ка. С дру­гой же сто­ро­ны, то все­об­щее, кото­рое обна­ру­жи­ва­ет себя имен­но в осо­бен­но­стях, в инди­ви­ду­аль­ных харак­те­ри­сти­ках всех без исклю­че­ния ком­по­нен­тов цело­го, суще­ству­ет и само по себе как осо­бен­ное наря­ду с дру­ги­ми — про­из­вод­ны­ми от него — осо­бен­ны­ми инди­ви­да­ми. Здесь нет ров­но ниче­го мисти­че­ско­го: отец часто очень дол­го живет рядом со сво­и­ми сыно­вья­ми. А если его в нали­чии и нет, то он, разу­ме­ет­ся, когда-то был, т. е. в кате­го­рии «налич­но­го бытия» непре­мен­но дол­жен мыс­лить­ся. Гене­ти­че­ски пони­ма­е­мое все­об­щее суще­ству­ет, само собой понят­но, вовсе не толь­ко в эфи­ре абстрак­ции, не толь­ко в сти­хии сло­ва и мыс­ли, и его суще­ство­ва­ние вовсе не упразд­ня­ет и не ума­ля­ет реаль­но­сти его моди­фи­ка­ций, про­из­вод­ных и зави­си­мых от него осо­бен­ных инди­ви­дов.

В марк­со­вом ана­ли­зе капи­та­ла крат­ко обри­со­ван­ное нами поня­тие все­об­ще­го игра­ет важ­ней­шую мето­до­ло­ги­че­скую роль. «Капи­тал, посколь­ку мы рас­смат­ри­ва­ем его здесь как такое отно­ше­ние, кото­рое над­ле­жит отли­чать от сто­и­мо­сти и денег, есть капи­тал вооб­ще, т. е. сово­куп­ность тех опре­де­ле­ний, кото­рые отли­ча­ют сто­и­мость как капи­тал от нее же как про­стой сто­и­мо­сти или денег. Сто­и­мость, день­ги, обра­ще­ние и т. д., цены и т. д. пред­по­ла­га­ют­ся дан­ны­ми, рав­но как и труд и т. д. Но мы не име­ем еще здесь дела ни с какой-нибудь осо­бой фор­мой капи­та­ла, ни с отдель­ным капи­та­лом, отли­ча­ю­щим­ся от дру­гих отдель­ных капи­та­лов, и т. д. Мы при­сут­ству­ем при про­цес­се его воз­ник­но­ве­ния. Этот диа­лек­ти­че­ский про­цесс воз­ник­но­ве­ния капи­та­ла есть лишь иде­аль­ное выра­же­ние того дей­стви­тель­но­го дви­же­ния, в кото­ром воз­ни­ка­ет капи­тал. Позд­ней­шие отно­ше­ния над­ле­жит рас­смат­ри­вать как раз­ви­тие это­го заро­ды­ша. Необ­хо­ди­мо, одна­ко, фик­си­ро­вать ту опре­де­лен­ную фор­му, в кото­рой капи­тал высту­па­ет в том или ином кон­крет­ном пунк­те. Ина­че полу­чит­ся пута­ни­ца»[3].

Здесь отчет­ли­во зафик­си­ро­ва­но то же самое отно­ше­ние меж­ду сто­и­мо­стью и капи­та­лом, кото­рое Гегель в при­ве­ден­ной нами выше выдерж­ке обна­ру­жи­ва­ет меж­ду тре­уголь­ни­ком и квад­ра­том, пяти­уголь­ни­ком и т. д., и при­том в дво­я­ком смыс­ле. Во-пер­вых, поня­тие сто­и­мо­сти вооб­ще ни в коем слу­чае не опре­де­ля­ет­ся здесь через сово­куп­ность тех абстракт­но-общих при­зна­ков, кото­рые мож­но при жела­нии обна­ру­жить в соста­ве всех осо­бен­ных видов сто­и­мо­сти (т. е. и това­ра, и рабо­чей силы, и капи­та­ла, и рен­ты, и про­цен­та и т. д. и т. п.), а добы­ва­ет­ся путем стро­жай­ше­го ана­ли­за одно­го-един­ствен­но­го, вполне спе­ци­фи­че­ско­го и реаль­но суще­ству­ю­ще­го отно­ше­ния меж­ду людь­ми — отно­ше­ния пря­мо­го обме­на одно­го това­ра на дру­гой. В ана­ли­зе такой, све­ден­ной к про­стей­шей фор­ме сто­и­мост­ной реаль­но­сти и выяв­ля­ют­ся те все­об­щие опре­де­ле­ния сто­и­мо­сти, кото­рые потом, на более высо­ких сту­пе­нях раз­ви­тия и его ана­ли­за, встре­ча­ют­ся (вос­про­из­во­дят­ся) как абстракт­но-все­об­щие опре­де­ле­ния и денег, и рабо­чей силы, и капи­та­ла.

Во-вто­рых, если речь идет об опре­де­ле­нии капи­та­ла вооб­ще, то и тут, как спе­ци­аль­но отме­ча­ет Маркс, сле­ду­ет счи­тать­ся со сле­ду­ю­щим прин­ци­пи­аль­ным обсто­я­тель­ством, кото­рое «име­ет харак­тер более логи­че­ский, чем эко­но­ми­че­ский». «…Капи­тал вооб­ще сам обла­да­ет реаль­ным суще­ство­ва­ни­ем, отлич­ным от осо­бен­ных, реаль­ных капи­та­лов. Это при­зна­но обыч­ной поли­ти­че­ской эко­но­ми­ей, хотя и не поня­то ею, и обра­зу­ет весь­ма важ­ный момент ее уче­ния о вырав­ни­ва­нии [при­бы­лей] и т. д. Напри­мер, капи­тал в этой все­об­щей фор­ме, хотя он и при­над­ле­жит отдель­ным капи­та­ли­стам, обра­зу­ет, в сво­ей эле­мен­тар­ной фор­ме капи­та­ла, тот капи­тал, кото­рый накоп­ля­ет­ся в бан­ках или рас­пре­де­ля­ет­ся посред­ством бан­ков, тот капи­тал, кото­рый, как гово­рит Рикар­до, рас­пре­де­ля­ет­ся достой­ным удив­ле­ния обра­зом в соот­вет­ствии с потреб­но­стя­ми про­из­вод­ства. Он, этот капи­тал в его все­об­щей фор­ме, обра­зу­ет так­же, посред­ством зай­мов и т. д., некий общий уро­вень для раз­лич­ных стран. Поэто­му если, напри­мер, для капи­та­ла вооб­ще зако­ном явля­ет­ся то, что для уве­ли­че­ния сво­ей сто­и­мо­сти он дол­жен пола­гать себя дво­я­ко и в этой дво­я­кой фор­ме дол­жен дво­я­ким обра­зом уве­ли­чи­вать свою сто­и­мость, то, ска­жем, капи­тал неко­то­рой осо­бен­ной нации, явля­ю­щей­ся, в про­ти­во­по­лож­ность дру­гой нации, пред­ста­ви­те­лем капи­та­ла par excellence [по пре­иму­ще­ству], дол­жен давать­ся взай­мы тре­тьей нации, что­бы иметь воз­мож­ность уве­ли­чи­вать свою сто­и­мость. Дво­я­кое пола­га­ние, отно­ше­ние к само­му себе как к чему-то чужо­му в этом слу­чае ста­но­вит­ся чер­тов­ски реаль­ным. Поэто­му общее, явля­ясь, с одной сто­ро­ны, все­го лишь мыс­ли­мой differentia specifica (спе­ци­фи­че­ской отли­чи­тель­ной чер­той. — Ред.), вме­сте с тем пред­став­ля­ет собой неко­то­рую осо­бен­ную реаль­ную фор­му наря­ду с фор­мой осо­бен­но­го и еди­нич­но­го». «Так обсто­ит дело и в алгеб­ре, — про­дол­жа­ет Маркс. — Напри­мер, a, b, c пред­став­ля­ют собой чис­ла вооб­ще, в общем виде; но кро­ме того это — целые чис­ла в про­ти­во­по­лож­ность чис­лам a/​b, b/​c, c/​b, c/​a, b/​a и т. д., кото­рые, одна­ко, пред­по­ла­га­ют эти целые чис­ла как все­об­щие эле­мен­ты»[4].

Разу­ме­ет­ся, ана­ло­гия не дока­за­тель­ство. Она в дан­ном слу­чае лишь нагляд­но иллю­стри­ру­ет уже изло­жен­ную мысль. Но и тут ею мож­но вос­поль­зо­вать­ся, что­бы напом­нить о важ­ном оттен­ке диа­лек­ти­че­ско­го пони­ма­ния все­общ­но­сти. Все­об­щим в дан­ном слу­чае высту­па­ет опять-таки совер­шен­но опре­де­лен­ное, хотя и в общей фор­ме, чис­ло — a, b, c. Оно-то и есть чис­ло вооб­ще, в его эле­мен­тар­ной фор­ме, све­ден­ное к его про­стей­шей опре­де­лен­но­сти, но без окон­ча­тель­ной утра­ты осо­бен­но­сти, в то вре­мя как фор­маль­ное пони­ма­ние чис­ла вооб­ще, не име­ю­ще­го налич­но­го бытия в виде осо­бен­но­го вида чисел, есть лишь назва­ние, а не поня­тие, в кото­ром все­об­щее выра­же­но в его спе­ци­фи­че­ской при­ро­де…

Прав­да, в мате­ма­ти­ке, где в силу спе­ци­фи­ки ее абстрак­ций абстракт­но-все­об­щее сов­па­да­ет с кон­крет­но-все­об­щим, чис­ло вооб­ще полу­ча­ет­ся и в том слу­чае, если про­из­ве­сти фор­маль­ную опе­ра­цию отвле­че­ния (извле­че­ния) оди­на­ко­во­го меж­ду все­ми вида­ми чисел. При­чем a, b, c и т. д. вхо­дят в состав дру­гих видов чисел имен­но в виде a, b, c и т. д., т. е. оста­ют­ся теми же самы­ми неза­ви­си­мо от того, в состав како­го дру­го­го зна­ко­во­го обра­зо­ва­ния они вой­дут. За пре­де­ла­ми алгеб­ры дело, одна­ко, обсто­ит не так про­сто, и все­об­щее вовсе не обя­за­тель­но при­сут­ству­ет в сво­их моди­фи­ка­ци­ях (в сво­их соб­ствен­ных раз­ви­тых фор­мах) в том же самом виде, что и в эле­мен­тар­ном, про­стей­шем слу­чае. Впро­чем, это про­ис­хо­дит и в самой мате­ма­ти­ке: тре­уголь­ник в квад­ра­те или пяти­уголь­ни­ке как тако­вой не сохра­ня­ет­ся, хотя и может быть выяв­лен ана­ли­зом.

Ситу­а­цию диа­лек­ти­че­ско­го отно­ше­ния меж­ду все­об­щим и осо­бен­ным, инди­ви­ду­аль­ным, в силу кото­рой все­об­щее прин­ци­пи­аль­но невоз­мож­но выявить в соста­ве осо­бен­ных инди­ви­дов путем фор­маль­ной абстрак­ции (путем выяв­ле­ния оди­на­ко­во­го, тож­де­ствен­но­го в них), нагляд­нее все­го мож­но про­де­мон­стри­ро­вать на при­ме­ре тео­ре­ти­че­ских труд­но­стей, свя­зан­ных с поня­ти­ем «чело­век», с опре­де­ле­ни­ем сущ­но­сти чело­ве­ка, и реше­ние кото­рых было най­де­но Марк­сом, опи­рав­шим­ся как раз на диа­лек­ти­че­ское пони­ма­ние про­бле­мы все­об­ще­го[5]. «…Сущ­ность чело­ве­ка не есть абстракт, при­су­щий отдель­но­му инди­ви­ду. В сво­ей дей­стви­тель­но­сти она есть сово­куп­ность всех обще­ствен­ных отно­ше­ний»[6], — афо­ри­сти­че­ски фор­му­ли­ру­ет свое пони­ма­ние Маркс в извест­ных «Тези­сах о Фей­ер­ба­хе».

Здесь отчет­ли­во про­чи­ты­ва­ет­ся не толь­ко социо­ло­ги­че­ский, но и логи­че­ский прин­цип мыш­ле­ния Марк­са. В пере­во­де на язык логи­ки афо­ризм Марк­са озна­ча­ет: все­об­щие опре­де­ле­ния, выра­жа­ю­щие сущ­ность рода, — будь то род чело­ве­че­ский или любой иной — бес­по­лез­но искать в ряду тех абстракт­но-общих при­зна­ков, кото­ры­ми обла­да­ет каж­дый отдель­но взя­тый пред­ста­ви­тель дан­но­го рода. Сущ­ность чело­ве­че­ской при­ро­ды вооб­ще мож­но выявить толь­ко через науч­но-кри­ти­че­ский ана­лиз «всей сово­куп­но­сти», «все­го ансам­бля» соци­аль­но-исто­ри­че­ских отно­ше­ний чело­ве­ка к чело­ве­ку, через кон­крет­ное иссле­до­ва­ние и пони­ма­ние тех зако­но­мер­но­стей, в рус­ле кото­рых в дей­стви­тель­но­сти про­те­кал и про­те­ка­ет про­цесс рож­де­ния и эво­лю­ции как чело­ве­че­ско­го обще­ства в целом, так и отдель­но­го инди­ви­да.

Отдель­ный инди­вид лишь постоль­ку явля­ет­ся чело­ве­ком в точ­ном и стро­гом смыс­ле сло­ва, посколь­ку он реа­ли­зу­ет — и имен­но сво­ей инди­ви­ду­аль­но­стью — ту или иную сово­куп­ность исто­ри­че­ски раз­вив­ших­ся спо­соб­но­стей (спе­ци­фи­че­ски чело­ве­че­ских спо­со­бов жиз­не­де­я­тель­но­сти), тот или иной фраг­мент до и неза­ви­си­мо от него офор­мив­шей­ся куль­ту­ры, усва­и­ва­е­мой им в про­цес­се вос­пи­та­ния (ста­нов­ле­ния чело­ве­ком). С такой точ­ки зре­ния чело­ве­че­скую лич­ность мож­но по пра­ву рас­смат­ри­вать как еди­нич­ное вопло­ще­ние куль­ту­ры, т. е. все­об­ще­го в чело­ве­ке.

Так пони­ма­е­мая все­общ­ность пред­став­ля­ет собою вовсе не немую родо­вую «оди­на­ко­вость» инди­ви­дов, а реаль­ность, внут­ри себя мно­го­крат­но и мно­го­об­раз­но рас­чле­нен­ную на осо­бен­ные (отдель­ные) сфе­ры, вза­им­но друг дру­га допол­ня­ю­щие, друг от дру­га, по суще­ству, зави­ся­щие и пото­му сцеп­лен­ные воеди­но уза­ми общ­но­сти про­ис­хож­де­ния не менее проч­но и не менее гиб­ко, чем орга­ны тела био­ло­ги­че­ской осо­би, раз­вив­ши­е­ся из одной и той же яйце­клет­ки. Ина­че гово­ря, тео­ре­ти­че­ски-логи­че­ское опре­де­ле­ние кон­крет­ной все­общ­но­сти чело­ве­че­ско­го суще­ство­ва­ния может состо­ять един­ствен­но в рас­кры­тии той необ­хо­ди­мо­сти, с кото­рой раз­ви­ва­ют­ся друг из дру­га и во вза­и­мо­дей­ствии друг с дру­гом мно­го­об­раз­ные фор­мы спе­ци­фи­че­ски чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти, обще­ствен­но-чело­ве­че­ские спо­соб­но­сти и соот­вет­ству­ю­щие им потреб­но­сти.

В пол­ном согла­сии с дан­ны­ми антро­по­ло­гии, этно­гра­фии и архео­ло­гии мате­ри­а­ли­сти­че­ское пони­ма­ние сущ­но­сти чело­ве­ка усмат­ри­ва­ет все­об­щую фор­му чело­ве­че­ско­го суще­ство­ва­ния в тру­де, в непо­сред­ствен­ном пре­об­ра­зо­ва­нии при­ро­ды (как внеш­ней, так и сво­ей соб­ствен­ной), кото­рое про­из­во­дит обще­ствен­ный чело­век с помо­щью им же самим создан­ных ору­дий. Поэто­му-то К. Маркс с такой сим­па­ти­ей и отно­сит­ся к зна­ме­ни­то­му опре­де­ле­нию Фран­кли­на, гла­ся­ще­му, что чело­век — это суще­ство, про­из­во­дя­щее ору­дия тру­да. Про­из­во­дя­щее ору­дия тру­да — и уже толь­ко пото­му суще­ство мыс­ля­щее, гово­ря­щее, сочи­ня­ю­щее музы­ку, под­чи­ня­ю­ще­е­ся мораль­ным нор­мам и т. д. и т. п.

Опре­де­ле­ние чело­ве­ка вооб­ще как суще­ства, про­из­во­дя­ще­го ору­дия тру­да, и явля­ет­ся харак­тер­ней­шим при­ме­ром, на кото­ром нагляд­нее все­го про­сту­па­ет марк­сист­ское пони­ма­ние все­об­ще­го как кон­крет­но-все­об­ще­го, а так­же его отно­ше­ния к осо­бен­но­му и еди­нич­но­му. С точ­ки зре­ния кано­нов фор­маль­ной логи­ки это опре­де­ле­ние черес­чур кон­крет­но, что­бы быть все­об­щим. Под него пря­мо не под­ве­дешь таких несо­мнен­ных пред­ста­ви­те­лей рода чело­ве­че­ско­го, как Моцарт или Лев Тол­стой, Рафа­эль или Кант.

Фор­маль­но опре­де­ле­ние отно­сит­ся толь­ко к узко­му кру­гу инди­ви­дов — к рабо­чим маши­но­стро­и­тель­ных заво­дов или мастер­ских. Даже рабо­чие, машин (ору­дий) не про­из­во­дя­щие, а толь­ко ими поль­зу­ю­щи­е­ся, в рам­ки тако­го опре­де­ле­ния фор­маль­но не вой­дут. Поэто­му ста­рая логи­ка по пра­ву рас­це­нит ука­зан­ное опре­де­ле­ние не как все­об­щее, а как сугу­бо осо­бен­ное опре­де­ле­ние, не как опре­де­ле­ние чело­ве­ка вооб­ще, а как опре­де­ле­ние част­ной про­фес­сии…

Все­об­щее (кон­крет­но-все­об­щее) про­ти­во­сто­ит чув­ствен­но дан­но­му мно­го­об­ра­зию осо­бен­ных инди­ви­дов преж­де все­го не в каче­стве умствен­но­го отвле­че­ния, а в каче­стве их соб­ствен­ной суб­стан­ции, в каче­стве кон­крет­ной фор­мы их вза­и­мо­дей­ствия. Как тако­вое, оно и вопло­ща­ет, заклю­ча­ет в себе, в сво­ей кон­крет­ной опре­де­лен­но­сти все богат­ство осо­бен­но­го и еди­нич­но­го, и не толь­ко как воз­мож­ность, но и как необ­хо­ди­мость раз­вер­ты­ва­ния.

Опи­сан­ное пони­ма­ние все­об­ще­го и путей его науч­но­го осо­зна­ния вовсе не явля­ет­ся моно­поль­ным досто­я­ни­ем фило­соф­ской диа­лек­ти­ки. Нау­ка в ее дей­стви­тель­ном исто­ри­че­ском раз­ви­тии, в отли­чие от ее изоб­ра­же­ний в эпи­сте­мо­ло­ги­че­ских и логи­че­ских кон­струк­ци­ях нео­по­зи­ти­ви­стов, все­гда более или менее после­до­ва­тель­но исхо­дит из подоб­но­го пони­ма­ния все­об­ще­го. Часто вопре­ки тем созна­тель­ным логи­че­ским уста­нов­кам, кото­рые испо­ве­ду­ют ее пред­ста­ви­те­ли. Это обсто­я­тель­ство ясно про­сле­жи­ва­ет­ся на исто­рии поня­тия «сто­и­мость» — все­об­щей кате­го­рии полит­эко­но­мии.

Абстрак­ция сто­и­мо­сти вооб­ще и сло­во, ее фик­си­ру­ю­щее, столь же древ­ни, как и рыноч­ные отно­ше­ния. Гре­че­ское «аксия», немец­кое «верт» и т. п. не созда­ны Пет­ти, Сми­том или Рикар­до. Сто­и­мо­стью, или цен­но­стью, любой купец и кре­стья­нин всех вре­мен име­но­ва­ли все то, что мож­но купить и про­дать, все, что чего-то сто­ит. И если бы тео­ре­ти­ки поли­ти­че­ской эко­но­мии пыта­лись выра­бо­тать поня­тие сто­и­мо­сти вооб­ще, руко­вод­ству­ясь теми рецеп­та­ми, кото­рые до сих пор пред­ла­га­ет нау­ке чисто фор­маль­ная, номи­на­ли­сти­че­ски ори­ен­ти­ро­ван­ная логи­ка, то поня­тия они, разу­ме­ет­ся, нико­гда бы так и не выра­бо­та­ли. Тут речь с само­го нача­ла шла вовсе не о выяв­ле­нии того абстракт­но-обще­го, того сход­но­го, чем обла­да­ет каж­дый из тех пред­ме­тов, кото­рые ходя­чее сло­во­упо­треб­ле­ние дав­ным-дав­но объ­еди­ни­ло в тер­мине «сто­и­мость» (в этом слу­чае они про­сто при­ве­ли бы в поря­док те пред­став­ле­ния, кото­ры­ми рас­по­ла­гал любой лавоч­ник, и дело огра­ни­чи­лось бы про­стой «экс­пли­ка­ци­ей» пред­став­ле­ний лавоч­ни­ка о сто­и­мо­сти, про­стым педан­тич­ным пере­чис­ле­ни­ем при­зна­ков тех явле­ний, к кото­рым при­ло­жи­мо сло­во «сто­и­мость», и не более, вся затея све­лась бы про­сто к про­яс­не­нию гра­ниц при­ме­ни­мо­сти тер­ми­на). Все дело, одна­ко, в том, что клас­си­ки полит­эко­но­мии поста­ви­ли вопрос совер­шен­но ина­че, так, что отве­том на него ока­за­лось поня­тие, т. е. осо­зна­ние реаль­ной все­общ­но­сти. К. Маркс ясно пока­зал суще­ство их поста­нов­ки вопро­са.

Пер­вый англий­ский эко­но­мист Уильям Пет­ти добы­ва­ет поня­тие сто­и­мо­сти сле­ду­ю­щим рас­суж­де­ни­ем: «Если одну унцию сереб­ра мож­но добыть и доста­вить в Лон­дон из перу­ан­ских руд­ни­ков с такой же затра­той вре­ме­ни, какая необ­хо­ди­ма для про­из­вод­ства одно­го буше­ля хле­ба, то пер­вый из этих про­дук­тов будет состав­лять есте­ствен­ную цену вто­ро­го…»[7]

Заме­тим попут­но, что в при­ве­ден­ном рас­суж­де­нии вооб­ще отсут­ству­ет тер­мин «сто­и­мость», речь идет о «есте­ствен­ной цене». Но мы при­сут­ству­ем здесь имен­но при рож­де­нии фун­да­мен­таль­но­го поня­тия всей после­ду­ю­щей нау­ки о про­из­вод­стве, рас­пре­де­ле­нии и накоп­ле­нии богат­ства. Поня­тие выра­жа­ет (отра­жа­ет) и здесь (как в геге­лев­ском при­ме­ре с тре­уголь­ни­ком) такое реаль­ное, дан­ное в опы­те явле­ние, кото­рое, будучи вполне осо­бен­ным в ряду дру­гих осо­бен­ных, в то же вре­мя ока­зы­ва­ет­ся все­об­щим, пред­став­ля­ет сто­и­мость вооб­ще.

Клас­си­ки бур­жу­аз­ной полит­эко­но­мии сти­хий­но нащу­па­ли путь опре­де­ле­ния сто­и­мо­сти в ее общей фор­ме. Одна­ко зад­ним чис­лом, уже обра­зо­вав соот­вет­ству­ю­щее поня­тие, они пыта­лись «вери­фи­ци­ро­вать» его в согла­сии с кано­на­ми логи­ки, опи­рав­шей­ся на пред­став­ле­ния Лок­ка о мыш­ле­нии и о все­об­щем, что и при­ве­ло их к ряду пара­док­сов и анти­но­мий. Все­об­щее, когда его пыта­ют­ся «оправ­дать» через ана­лиз таких его соб­ствен­ных осо­бен­ных моди­фи­ка­ций, как при­быль и капи­тал, не толь­ко не под­твер­жда­ет­ся, но и пря­мо опро­вер­га­ет­ся ими, про­ти­во­ре­чит им.

При­чи­ну воз­ник­но­ве­ния раз­но­об­раз­ных пара­док­сов, а пото­му и выход из них уда­лось уста­но­вить лишь Марк­су, и имен­но пото­му, что он руко­вод­ство­вал­ся диа­лек­ти­че­ски­ми пред­став­ле­ни­я­ми о при­ро­де все­об­ще­го и его вза­и­мо­от­но­ше­ний с осо­бен­ным и еди­нич­ным. Реаль­ность все­об­ще­го в при­ро­де — закон, но закон в его реаль­но­сти (что дока­зы­ва­ет, в част­но­сти, и совре­мен­ное есте­ство­зна­ние, напри­мер, физи­ка мик­ро­ми­ра) не осу­ществ­ля­ет­ся как неко­то­рое абстракт­ное пра­ви­ло, кото­ро­му неукос­ни­тель­но под­чи­ня­лось бы дви­же­ние каж­дой отдель­но взя­той еди­нич­ной части­цы, а толь­ко как тен­ден­ция, обна­ру­жи­ва­ю­щая себя в пове­де­нии более или менее слож­но­го ансам­бля еди­нич­ных явле­ний, через нару­ше­ние, через отри­ца­ние все­об­ще­го в каж­дом отдель­ном (еди­нич­ном) его про­яв­ле­нии… И мыш­ле­нию волей-нево­лей при­хо­дит­ся с этим обсто­я­тель­ством счи­тать­ся.

Все­об­щие опре­де­ле­ния сто­и­мо­сти (зако­на сто­и­мо­сти) в «Капи­та­ле» выра­ба­ты­ва­ют­ся в ходе ана­ли­за одной, и имен­но исто­ри­че­ски пер­вой и пото­му логи­че­ски про­стей­шей сто­и­мост­ной кон­крет­но­сти — пря­мо­го обме­на одно­го това­ра на дру­гой, при стро­жай­шем отвле­че­нии от всех дру­гих осо­бен­ных (раз­вив­ших­ся на ее осно­ве) форм — от денег, при­бы­ли, рен­ты и т. д. Недо­ста­ток ана­ли­за сто­и­мо­сти у Рикар­до Маркс видит как раз в том, что тот при рас­смот­ре­нии про­бле­мы сто­и­мо­сти в ее общей фор­ме «не может забыть при­бы­ли». Пото­му-то абстрак­ция Рикар­до и ока­зы­ва­ет­ся непол­ной и тем самым фор­маль­ной.

Маркс же добы­ва­ет реше­ние про­бле­мы в общей фор­ме пото­му, что все позд­ней­шие обра­зо­ва­ния — и не толь­ко при­быль, но даже и день­ги — пред­по­ла­га­ют­ся в нача­ле ана­ли­за еще не суще­ству­ю­щи­ми. Ана­ли­зи­ру­ет­ся толь­ко пря­мой, без­де­неж­ный обмен. Сра­зу же вид­но, что такое воз­ве­де­ние еди­нич­но­го во все­об­щее прин­ци­пи­аль­но отли­ча­ет­ся от акта про­стой фор­маль­ной абстрак­ции. Здесь вовсе не отбра­сы­ва­ют­ся, как нечто несу­ще­ствен­ное, осо­бен­но­сти про­стой товар­ной фор­мы, спе­ци­фи­че­ски отли­ча­ю­щие ее от при­бы­ли, рен­ты, про­цен­та и про­чих осо­бен­ных видов сто­и­мо­сти. Как раз наобо­рот, тео­ре­ти­че­ское выра­же­ние этих осо­бен­но­стей и сов­па­да­ет с опре­де­ле­ни­ем сто­и­мо­сти в ее общей фор­ме.

Непол­но­та же и свя­зан­ная с нею фор­маль­ность абстрак­ции Рикар­до состо­ит имен­но в том, что она обра­зо­ва­на, с одной сто­ро­ны, при неспо­соб­но­сти отвлечь­ся от суще­ство­ва­ния иных, раз­ви­тых видов сто­и­мо­сти, а с дру­гой сто­ро­ны, путем отвле­че­ния от осо­бен­но­стей пря­мо­го товар­но­го обме­на. Общее тут и берет­ся в ито­ге совер­шен­но изо­ли­ро­ван­но от осо­бо­го, отдель­но­го, пере­ста­ет быть его тео­ре­ти­че­ским выра­же­ни­ем. Этим и отли­ча­ет­ся диа­лек­ти­че­ское пони­ма­ние все­об­ще­го от чисто фор­маль­но­го.

Но не менее важ­но и отли­чие диа­лек­ти­ко-мате­ри­а­ли­сти­че­ско­го его пони­ма­ния от той интер­пре­та­ции, кото­рую полу­чи­ло все­об­щее в иде­а­ли­сти­че­ской диа­лек­ти­ке Геге­ля. Чет­ко обо­зна­чить тако­вое важ­но по той при­чине, что в запад­ной лите­ра­ту­ре слиш­ком часто ста­вят знак равен­ства меж­ду пони­ма­ни­ем все­об­ще­го у Геге­ля и у Марк­са. Меж­ду тем совер­шен­но оче­вид­но, что орто­док­саль­но геге­лев­ское тол­ко­ва­ние все­об­ще­го, несмот­ря на все его диа­лек­ти­че­ские досто­ин­ства, в одном реша­ю­щем и прин­ци­пи­аль­ном пунк­те, а вовсе не в дета­лях смы­ка­ет­ся с тем самым мета­фи­зи­че­ским взгля­дом, авто­ри­тет и вли­я­ние кото­ро­го сам же Гегель так силь­но подо­рвал. Осо­бен­но явствен­но такое «смы­ка­ние» обна­ру­жи­ва­ет­ся в кон­крет­ных при­ме­не­ни­ях прин­ци­пов геге­лев­ской логи­ки к ана­ли­зу реаль­ных зем­ных про­блем.

Дело в сле­ду­ю­щем. Когда Гегель пояс­ня­ет свое «спе­ку­ля­тив­ное» пони­ма­ние все­об­ще­го в про­ти­во­по­лож­ность «чисто фор­маль­но­му» на при­ме­ре с гео­мет­ри­че­ски­ми фигу­ра­ми (тол­куя тре­уголь­ник как «фигу­ру вооб­ще»), то на пер­вый взгляд может пока­зать­ся, что здесь заклю­че­на в гото­вом виде та логи­че­ская схе­ма, кото­рая поз­во­ли­ла Марк­су спра­вить­ся с про­бле­мой все­об­ще­го опре­де­ле­ния сто­и­мо­сти. И дей­стви­тель­но, отли­чие под­лин­ной все­общ­но­сти от чисто-фор­маль­но­го отвле­че­ния Гегель как буд­то бы видит в том, что под­лин­но все­об­щее само суще­ству­ет в виде осо­бен­но­го, т. е. как эмпи­ри­че­ски налич­ная, во вре­ме­ни и в про­стран­стве (вне голо­вы чело­ве­ка) дан­ная и в созер­ца­нии вос­при­ни­ма­е­мая реаль­ность.

Одна­ко сам Гегель настой­чи­во пре­ду­пре­жда­ет, что отно­ше­ние меж­ду все­об­щим, осо­бен­ным и еди­нич­ным ни в коем слу­чае нель­зя упо­доб­лять отно­ше­нию меж­ду мате­ма­ти­че­ски­ми (в том чис­ле гео­мет­ри­че­ски­ми) обра­за­ми и что такое упо­доб­ле­ние име­ет зна­че­ние лишь образ­ной ана­ло­гии, столь же иска­жа­ю­щей, сколь и про­яс­ня­ю­щей суще­ство дела. Гео­мет­ри­че­ский образ, как, впро­чем, и любой дру­гой, плох, по Геге­лю, тем, что он слиш­ком «обре­ме­нен веще­ством чув­ствен­но­сти» и пото­му пред­став­ля­ет лишь извест­ную алле­го­рию поня­тия, не более. Под­лин­ное же все­об­щее, кото­рое он тол­ку­ет исклю­чи­тель­но как Поня­тие с боль­шой бук­вы, как чистую логи­че­скую кате­го­рию, сле­ду­ет мыс­лить уже совер­шен­но очи­щен­ным от всех остат­ков «веще­ства чув­ствен­но­сти», «чув­ствен­ной мате­рии», как рафи­ни­ро­ван­но бес­те­лес­ную схе­му дея­тель­но­сти «духа». Гегель и мате­ри­а­ли­стов упре­кал имен­но за то, что они-де сво­им тол­ко­ва­ни­ем все­об­ще­го, по суще­ству, лик­ви­ди­ру­ют его как тако­вое, пре­вра­ща­ют его в «осо­бен­ное в ряду дру­гих осо­бен­ных», в нечто огра­ни­чен­ное в про­стран­стве и вре­ме­ни, в нечто «конеч­ное», тогда как все­об­щее долж­но спе­ци­фи­че­ски отли­чать­ся фор­мой «внут­рен­ней завер­шен­но­сти» и «бес­ко­неч­но­сти».

Все­об­щее как тако­вое, в его стро­гом и точ­ном зна­че­нии, и суще­ству­ет, по Геге­лю, исклю­чи­тель­но в эфи­ре «чисто­го мыш­ле­ния» и ни в коем слу­чае не в про­стран­стве и вре­ме­ни внеш­ней дей­стви­тель­но­сти. В сфе­ре послед­ней мы име­ем дело толь­ко с ряда­ми осо­бен­ных отчуж­де­ний, вопло­ще­ний, ипо­ста­сей «под­лин­но все­об­ще­го».

Вот поче­му для геге­лев­ской логи­ки совер­шен­но непри­ем­ле­мым, логи­че­ски непра­виль­ным было бы опре­де­ле­ние чело­ве­ка как суще­ства, про­из­во­дя­ще­го ору­дия. Для геге­льян­ца-орто­док­са, как и для любо­го пред­ста­ви­те­ля кри­ти­ку­е­мой им фор­маль­ной логи­ки (очень при­ме­ча­тель­ное еди­но­ду­шие!), опре­де­ле­ние Фран­кли­на и Марк­са черес­чур кон­крет­но, что­бы быть все­об­щим. В про­из­вод­стве ору­дий тру­да Гегель видит не осно­ву все­го чело­ве­че­ско­го в чело­ве­ке, а лишь одно, хотя и важ­ное, про­яв­ле­ние его мыс­ля­щей при­ро­ды. Ины­ми сло­ва­ми, иде­а­лизм геге­лев­ско­го тол­ко­ва­ния все­об­ще­го при­во­дит к тому же само­му резуль­та­ту, что и столь нелю­без­ное ему мета­фи­зи­че­ское тол­ко­ва­ние.

И если геге­лев­скую логи­ку в ее пер­во­здан­ном виде при­ме­нить в каче­стве спо­со­ба оцен­ки логи­че­ско­го дви­же­ния мыс­ли в пер­вых гла­вах «Капи­та­ла», то все это дви­же­ние ока­жет­ся «непра­во­мер­ным», «нело­гич­ным». Логик‑гегельянец был бы прав, со сво­ей точ­ки зре­ния, если бы ска­зал про Марк­сов ана­лиз сто­и­мо­сти, что все­об­ще­го опре­де­ле­ния дан­ной кате­го­рии в нем нет, что Маркс лишь «опи­сал», но тео­ре­ти­че­ски «не деду­ци­ро­вал» опре­де­ле­ния одной осо­бен­ной и част­ной фор­мы осу­ществ­ле­ния сто­и­мо­сти вооб­ще. Ибо послед­няя, как и любая под­лин­но все­об­щая кате­го­рия чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти, есть фор­ма, имма­нент­ная «разум­ной воле», а не внеш­не­му бытию чело­ве­ка, в кото­ром она лишь про­яв­ля­ет­ся, опред­ме­чи­ва­ет­ся.

Так что геге­лев­ская логи­ка, несмот­ря на все свои пре­иму­ще­ства перед логи­кой фор­маль­ной, не мог­ла и не может быть взя­та на воору­же­ние мате­ри­а­ли­сти­че­ски ори­ен­ти­ро­ван­ной нау­кой без весь­ма суще­ствен­ных кор­рек­ти­вов, без ради­каль­но­го устра­не­ния всех сле­дов иде­а­лиз­ма. Ведь иде­а­лизм вовсе не оста­ет­ся чем-то «внеш­ним» для логи­ки, он ори­ен­ти­ру­ет и самую логи­че­скую после­до­ва­тель­ность мыш­ле­ния. Если Гегель, напри­мер, гово­рит о пере­хо­дах про­ти­во­по­лож­ных кате­го­рий (в том чис­ле все­об­ще­го и осо­бен­но­го), то и тут схе­ма рас­смот­ре­ния полу­ча­ет одно­на­прав­лен­ный харак­тер. В геге­лев­ской схе­ме, ска­жем, не может иметь места тот пере­ход, кото­рый обна­ру­жи­ва­ет в опре­де­ле­ни­ях сто­и­мо­сти Маркс: пре­вра­ще­ние еди­нич­но­го во все­об­щее. У Геге­ля лишь все­об­щее име­ет при­ви­ле­гию отчуж­дать­ся в фор­мах осо­бен­но­го и еди­нич­но­го, а еди­нич­ное все­гда ока­зы­ва­ет­ся тут про­дук­том, част­ным и пото­му бед­ным по соста­ву «моду­сом» все­общ­но­сти…

Реаль­ная исто­рия эко­но­ми­че­ских (рыноч­ных) отно­ше­ний сви­де­тель­ству­ет, одна­ко, в поль­зу Марк­са, пока­зы­ва­ю­ще­го, что фор­ма сто­и­мо­сти вооб­ще отнюдь не все­гда была все­об­щей фор­мой орга­ни­за­ции про­из­вод­ства. Все­об­щей она сде­ла­лась, a до поры до вре­ме­ни (и весь­ма дол­го) оста­ва­лась част­ным, от слу­чая к слу­чаю имев­шим место отно­ше­ни­ем меж­ду людь­ми и веща­ми в про­из­вод­стве. Все­об­щей фор­мой вза­и­мо­от­но­ше­ний меж­ду ком­по­нен­та­ми про­из­вод­ства сто­и­мость (товар­ную фор­му про­дук­та) сде­лал лишь капи­та­лизм.

И такой пере­ход еди­нич­но­го и слу­чай­но­го во все­об­щее отнюдь не ред­кость в исто­рии, а, ско­рее, даже пра­ви­ло. В исто­рии все­гда про­ис­хо­дит так, что явле­ние, кото­рое впо­след­ствии ста­но­вит­ся все­об­щим, вна­ча­ле воз­ни­ка­ет имен­но как еди­нич­ное исклю­че­ние из пра­ви­ла, как ано­ма­лия, как нечто част­ное и частич­ное. Иным путем вряд ли может воз­ник­нуть хоть что-либо новое.

В све­те это­го и сле­ду­ет пони­мать то пере­осмыс­ле­ние, кото­ро­му под­верг­лось диа­лек­ти­че­ски-геге­лев­ское пони­ма­ние все­об­ще­го у Марк­са и Лени­на. Сохра­няя все наме­чен­ные Геге­лем диа­лек­ти­че­ские момен­ты, мате­ри­а­лизм углуб­ля­ет и рас­ши­ря­ет его пони­ма­ние, пре­вра­щая кате­го­рию все­об­ще­го в важ­ней­шую кате­го­рию логи­ки кон­крет­но­го иссле­до­ва­ния кон­крет­ных, исто­ри­че­ски раз­ви­ва­ю­щих­ся явле­ний.

В кон­тек­сте мате­ри­а­ли­сти­че­ско­го пони­ма­ния диа­лек­ти­ки исто­рии и диа­лек­ти­ки мыш­ле­ния геге­лев­ские фор­му­лы зву­чат по-ино­му, неже­ли в устах их созда­те­ля, лиша­ясь и сле­да мисти­че­ской окрас­ки. Все­об­щее заклю­ча­ет, вопло­ща­ет в себе все богат­ство част­но­стей не как «идея», а как вполне реаль­ное осо­бен­ное явле­ние, име­ю­щее тен­ден­цию стать все­об­щим и раз­ви­ва­ю­щее «из себя» — силою сво­их внут­рен­них про­ти­во­ре­чий — дру­гие столь же реаль­ные явле­ния, дру­гие осо­бен­ные фор­мы дей­стви­тель­но­го дви­же­ния. И ника­кой мисти­ки пла­то­нов­ско-геге­лев­ско­го тол­ка тут нет и сле­да.

Примечания

[1] Гегель Г.В.Ф. Сочи­не­ния, т. X, с. 284‑285.

[2] Маркс К., Энгельс Ф. Сочи­не­ния, т. 32. с. 45.

[3] Там же, т. 46, ч. I, с, 263‑264.

[4] Там же, с. 437.

[5] См. Ильен­ков Э.В. Диа­лек­ти­ка абстракт­но­го и кон­крет­но­го в «Капи­та­ле» Марк­са. Москва, 1960.

[6] Маркс К., Энгельс Ф. Сочи­не­ния, т. 3, с. 3.

[7] Там же, т. 26, ч. I, с. 358.

Scroll to top