ЧТО ЖЕ ТАКОЕ ЛИЧНОСТЬ?

Эвальд Ильенков

Так что же такое «лич­ность» и отку­да она берет­ся? Вновь задать себе этот ста­рый вопрос, обра­тить­ся к ана­ли­зу поня­тия «лич­ность» (имен­но — поня­тия, то есть пони­ма­ния суще­ства дела, а не тер­ми­на) побуж­да­ют отнюдь не схо­ла­сти­че­ские сооб­ра­же­ния. Дело в том, что ответ на этот вопрос непо­сред­ствен­но свя­зан с про­бле­мой фор­ми­ро­ва­ния в мас­со­вом мас­шта­бе лич­но­сти ново­го, ком­му­ни­сти­че­ско­го типа, лич­но­сти целост­ной, все­сто­ронне, гар­мо­ни­че­ски раз­ви­той, кото­рое ста­ло ныне прак­ти­че­ской зада­чей и пря­мой целью обще­ствен­ных пре­об­ра­зо­ва­ний в стра­нах соци­а­лиз­ма. Ведь ком­му­низм — это обще­ство, где сво­бод­ное раз­ви­тие каж­до­го явля­ет­ся усло­ви­ем сво­бод­но­го раз­ви­тия всех.

В мире доволь­но широ­ко, и при­том сре­ди людей весь­ма обра­зо­ван­ных, быту­ет мне­ние, кото­рое, если обри­со­вать его схе­ма­тич­но, сво­дит­ся при­мер­но к сле­ду­ю­ще­му. Марк­сист­ское уче­ние, бле­стя­ще оправ­дав­шее себя там, где речь идет о собы­ти­ях все­мир­но-исто­ри­че­ско­го зна­че­ния и мас­шта­ба, то есть о судь­бах мил­ли­он­ных масс, клас­сов, пар­тий, наро­дов и госу­дарств, коро­че гово­ря, о сово­куп­ной судь­бе чело­ве­че­ско­го рода, ниче­го (или почти ниче­го) не дало и, боль­ше того, яко­бы не может дать для раци­о­наль­но­го ура­зу­ме­ния внут­рен­не­го строя лич­но­сти, инди­ви­ду­аль­но­сти, «Я» — этой сво­е­го рода моляр­ной еди­ни­цы исто­ри­че­ско­го про­цес­са. Тут-де кон­ча­ют­ся его пол­но­мо­чия, его тео­ре­ти­че­ские воз­мож­но­сти и начи­на­ет­ся область забот како­го-то ино­го науч­но­го ведом­ства, сфе­ра, внут­ри кото­рой ока­зы­ва­ют­ся мало­при­год­ны­ми те мето­ды мыш­ле­ния, кото­рые харак­тер­ны для науч­но­го иссле­до­ва­ния обще­ствен­но-исто­ри­че­ско­го про­цес­са в целом.

Наи­бо­лее отчет­ли­во и после­до­ва­тель­но такое пред­став­ле­ние выра­зи­лось в тре­бо­ва­нии «допол­нить» марк­сизм неко­ей осо­бой, отно­си­тель­но авто­ном­ной эти­че­ской тео­ри­ей, ста­вя­щей в центр сво­е­го вни­ма­ния лич­ность, как тако­вую, инте­ре­сы и сча­стье инди­ви­ду­аль­но­го «Я», про­бле­му сво­бо­ды и досто­ин­ства лич­но­сти и подоб­ные этим сюже­ты. От таких сюже­тов клас­си­че­ский марк­сизм яко­бы созна­тель­но и наме­рен­но абстра­ги­ру­ет­ся имен­но для того, что­бы выявить общие зако­но­мер­но­сти сум­мар­ных исто­ри­че­ских про­цес­сов, то есть стро­го науч­но очер­тить те объ­ек­тив­ные «рам­ки», внут­ри кото­рых — хотят они того или не хотят, нра­вит­ся им это или не нра­вит­ся — вынуж­де­ны дей­ство­вать живые участ­ни­ки исто­рии — инди­ви­ды.

На осно­ве тако­го пред­став­ле­ния кое-кто пред­ла­га­ет марк­сиз­му сво­е­го рода раз­де­ле­ние тру­да: объ­ек­тив­ные усло­вия и зако­но­мер­но­сти, не зави­ся­щие от воли и созна­ния чело­ве­ка и зада­ва­е­мые ему при­ро­дой и исто­ри­ей, — это-де моно­по­лия и забо­та марк­сист­ской тео­рии, а вот уж о субъ­ек­тив­ном мире чело­ве­ка, о том, что и как ему в этих усло­ви­ях делать, поз­воль­те судить спе­ци­а­ли­стам по чело­ве­че­ской «душе», тео­ре­ти­кам экзи­стен­ци­аль­ной ори­ен­та­ции.

Чело­ве­че­ская лич­ность, по ста­рин­ке назы­ва­е­мая ино­гда «душой», той самой «душой», кото­рую каж­дый чело­век зна­ет как свое «Я», как нечто уни­каль­но-непо­вто­ри­мое, нераз­ло­жи­мое на какие-либо общие состав­ля­ю­щие и, ста­ло быть, прин­ци­пи­аль­но усколь­за­ю­щее от науч­но-тео­ре­ти­че­ских опре­де­ле­ний и даже невы­ра­зи­мое в сло­вах (ведь сло­во выра­жа­ет толь­ко «общее»), тем самым объ­яв­ля­ет­ся сво­е­го рода запрет­ной зоной не толь­ко для марк­сист­ско­го уче­ния о чело­ве­ке, но и для объ­ек­тив­но­го изу­че­ния вооб­ще, для науч­но­го мыш­ле­ния.

Вот поче­му экзи­стен­ци­а­ли­сты пред­по­чи­та­ют писать на эту дели­кат­ную тему не на язы­ке нау­ки, а в эссе­ист­ско-бел­ле­три­сти­че­ском жан­ре, а то и вооб­ще в виде рома­нов, пове­стей и пьес. И это дале­ко не слу­чай­ная деталь, а выра­же­ние суще­ства их пози­ции — прин­ци­пи­аль­но­го отри­ца­ния самой воз­мож­но­сти создать мате­ри­а­ли­сти­че­скую кон­цеп­цию (тео­рию) лич­но­сти, то есть мате­ри­а­ли­сти­че­скую пси­хо­ло­гию как нау­ку. Ведь пси­хо­ло­гия и есть нау­ка «о душе», о чело­ве­че­ском «Я», а не о чем-либо ином.

А воз­мож­на ли вооб­ще, в прин­ци­пе мате­ри­а­ли­сти­че­ски-ори­ен­ти­ро­ван­ная пси­хо­ло­гия? Если да, то она обя­за­на преж­де все­го опре­де­лить свой пред­мет, то есть объ­яс­нить, что же такое лич­ность.

Две логики — два подхода

Сущ­ность чело­ве­ка не есть абстракт, при­су­щий отдель­но­му инди­ви­ду. В сво­ей дей­стви­тель­но­сти она есть сово­куп­ность всех обще­ствен­ных отно­ше­ний.

К. Маркс

О том, что «лич­ность» — уни­каль­ное, невос­про­из­во­ди­мо-инди­ви­ду­аль­ное обра­зо­ва­ние, одним сло­вом, нечто еди­нич­ное, спо­рить не при­хо­дит­ся. «Еди­нич­ное» в фило­со­фии пони­ма­ет­ся как абсо­лют­но непо­вто­ри­мое, суще­ству­ю­щее имен­но в дан­ной точ­ке про­стран­ства и вре­ме­ни и отли­ча­ю­ще­е­ся от любо­го дру­го­го «еди­нич­но­го», а пото­му и столь же бес­ко­неч­ное внут­ри себя, как и сами про­стран­ство и вре­мя. Пол­ное опи­са­ние еди­нич­ной инди­ви­ду­аль­но­сти рав­но­знач­но поэто­му «пол­но­му» опи­са­нию всей бес­ко­неч­ной сово­куп­но­сти еди­нич­ных тел и «душ» в кос­мо­се. Это пони­ма­ли и Декарт, и Спи­но­за, и Гегель, и Фей­ер­бах, все гра­мот­ные фило­со­фы, неза­ви­си­мо от их при­над­леж­но­сти к тому или ино­му лаге­рю в про­ти­во­бор­стве мате­ри­а­лиз­ма и иде­а­лиз­ма.

По этой при­чине нау­ка о «еди­нич­ном», как тако­вом, дей­стви­тель­но невоз­мож­на и немыс­ли­ма. Рас­кры­тие тайн «еди­нич­но­го» запре­дель­но нау­ке имен­но пото­му, что любая част­ная цепоч­ка при­чин­но-след­ствен­ных зави­си­мо­стей уво­дит иссле­до­ва­те­ля в «дур­ную» бес­ко­неч­ность все­го про­шло­го бес­ко­неч­ной все­лен­ной.

Гегель не слу­чай­но назвал тем же сло­вом «дур­ная» (и не в осуж­де­ние, а в логи­че­ском смыс­ле) и чело­ве­че­скую инди­ви­ду­аль­ность, посколь­ку под ней как раз и под­ра­зу­ме­ва­ют абсо­лют­ную непо­вто­ри­мость, уни­каль­ность, неис­чер­па­е­мость дета­лей и невос­про­из­во­ди­мость их дан­но­го соче­та­ния, невоз­мож­ность пред­ска­зать зара­нее с мате­ма­ти­че­ской точ­но­стью ее состо­я­ния и пове­де­ние в задан­ных обсто­я­тель­ствах. Непо­вто­ри­мость свой­ствен­на каж­дой отдель­ной лич­но­сти настоль­ко орга­ни­че­ски, что если ее отнять, то исчез­нет и сама лич­ность. Но эта непо­вто­ри­мость свой­ствен­на лич­но­сти не в силу того, что она — чело­ве­че­ская лич­ность, а постоль­ку, посколь­ку она нечто еди­нич­ное вооб­ще, «инди­вид вооб­ще», нечто «неде­ли­мое».

В мире нель­зя най­ти не толь­ко двух абсо­лют­но оди­на­ко­вых лич­но­стей. Не най­де­те вы и два совер­шен­но тож­де­ствен­ных лист­ка на дере­ве и даже в целом лесу: чем-нибудь они все-таки будут друг от дру­га отли­чать­ся. Не уло­вит этих отли­чий глаз — их зафик­си­ру­ет мик­ро­скоп, не про­стой, так элек­трон­ный. Даже и две пес­чин­ки на мор­ском пля­же все­гда будут хоть чуть-чуть, да раз­ны­ми. Даже две кап­ли воды. Извест­но, что совре­мен­ная физи­ка исклю­ча­ет самую воз­мож­ность суще­ство­ва­ния в мире двух абсо­лют­но тож­де­ствен­ных мик­ро­ча­стиц (элек­тро­нов, фото­нов, про­то­нов и т. п.). Еди­нич­ное есть еди­нич­ное, и тут уж ниче­го не поде­ла­ешь.

Но чело­ве­че­скую лич­ность при всей при­су­щей ей «непо­вто­ри­мо­сти» нель­зя пре­вра­щать в про­стой сино­ним чисто логи­че­ской кате­го­рии «еди­нич­но­го вооб­ще». В этом слу­чае поня­тие «лич­ность» обес­смыс­ли­ва­ет­ся в самой сути.

Экзи­стен­ци­а­лист­ские «защит­ни­ки лич­но­сти», опол­ча­ясь на Геге­ля за его яко­бы «высо­ко­мер­ное» отно­ше­ние к «дур­ной инди­ви­ду­аль­но­сти», сами вос­про­из­во­дят «пер­во­род­ный грех» геге­льян­щи­ны. Рас­тво­ряя кон­крет­ную про­бле­му опре­де­ле­ния свое­об­ра­зия чело­ве­че­ской инди­ви­ду­аль­но­сти (лич­но­сти) в абстракт­но-логи­че­ской про­бле­ме отно­ше­ния «обще­го и еди­нич­но­го», они сво­дят ее к вопро­су о соот­но­ше­нии «оди­на­ко­во­сти и неоди­на­ко­во­сти». Соли­да­ри­зи­ру­ясь с Геге­лем в том, что состав­ля­ет как раз его порок (мане­ру вся­кую кон­крет­ную про­бле­му сво­дить к ее абстракт­но-логи­че­ско­му выра­же­нию и в нем видеть ответ, «абсо­лют­ное реше­ние»), они отвер­га­ют то, что есть умно­го, диа­лек­ти­че­ско­го в его под­хо­де, — пони­ма­ние того фак­та, что «все­об­щее» не есть «оди­на­ко­вое», не есть при­знак, свой­ствен­ный каж­до­му порознь взя­то­му инди­ви­ду. Поэто­му и бес­плод­на любая попыт­ка опре­де­лить «сущ­ность чело­ве­ка» путем отыс­ка­ния «обще­го при­зна­ка», кото­рым обла­да­ет каж­дый порознь рас­смат­ри­ва­е­мый чело­ве­че­ский инди­вид.

Все­об­щее с точ­ки зре­ния диа­лек­ти­че­ской логи­ки — сино­ним зако­на, управ­ля­ю­ще­го мас­сой инди­ви­дов и реа­ли­зу­ю­ще­го­ся в дви­же­нии каж­до­го «из них, несмот­ря на их неоди­на­ко­вость и даже бла­го­да­ря ей; сино­ним кон­крет­ной вза­и­мо­свя­зи, объ­еди­ня­ю­щей в одно целое, в одну кон­крет­ность (К. Маркс обо­зна­чил это как «един­ство во мно­го­об­ра­зии») бес­ко­неч­ное мно­же­ство бес­ко­неч­но раз­ня­щих­ся меж­ду собою инди­ви­дов (без­раз­лич­но, каких имен­но — людей или листьев на дере­ве, това­ров на рын­ке или мик­ро­ча­стиц в «ансам­бле»). Так пони­ма­е­мое все­об­щее и состав­ля­ет сущ­ность каж­до­го их них, кон­крет­ный закон их суще­ство­ва­ния. А оди­на­ко­вость их лишь пред­по­сыл­ка, лишь пред­ва­ри­тель­ное усло­вие их «кон­крет­ной все­общ­но­сти», т. е. объ­еди­не­ния в кон­крет­ное целое, мно­го­об­раз­но рас­чле­нен­ное внут­ри себя.

Руко­вод­ству­ясь имен­но такой логи­кой, К. Маркс ста­вил и решал вопрос о «сущ­но­сти чело­ве­ка» — о кон­крет­но-все­об­щем опре­де­ле­нии чело­ве­че­ско­го инди­ви­да, лич­но­сти, как сово­куп­но­сти всех обще­ствен­ных отно­ше­ний[1]. В ори­ги­на­ле ска­за­но еще выра­зи­тель­нее — ансамбль, то есть не меха­ни­че­ская сум­ма оди­на­ко­вых еди­ниц, а пред­став­лен­ное в един­стве мно­го­об­ра­зие всех соци­аль­ных отно­ше­ний.

«Сущ­ность» каж­до­го инди­ви­да, отно­ся­ще­го­ся к дан­но­му «роду», заклю­ча­ет­ся, соглас­но логи­ке мыш­ле­ния К. Марк­са, в той совер­шен­но кон­крет­ной систе­ме вза­и­мо­дей­ству­ю­щих меж­ду собою инди­ви­дов, кото­рая толь­ко и дела­ет каж­до­го из них тем, что он есть. В дан­ном слу­чае это при­над­леж­ность к роду чело­ве­че­ско­му, пони­ма­е­мо­му не как есте­ствен­но-при­род­ная, био­ло­ги­че­ски задан­ная «немая связь», а как исто­ри­че­ски воз­ник­шая и исто­ри­че­ски же раз­ви­ва­ю­ща­я­ся соци­аль­ная систе­ма, то есть обще­ствен­но-исто­ри­че­ский орга­низм как рас­чле­нен­ное целое.

Био­ло­ги­че­ская же связь, выра­жа­ю­ща­я­ся в тож­де­стве мор­фо­фи­зио­ло­ги­че­ской орга­ни­за­ции осо­бей вида «homo sapiens», состав­ля­ет лишь пред­по­сыл­ку (хотя и абсо­лют­но необ­хо­ди­мую, и даже бли­жай­шую), лишь усло­вие чело­ве­че­ско­го, «родо­во­го» в чело­ве­ке, но никак не «сущ­ность», не внут­рен­нее усло­вие, не кон­крет­ную общ­ность, не общ­ность соци­аль­но-чело­ве­че­скую, не общ­ность лич­но­сти и лич­но­стей.

Непо­ни­ма­ние это­го марк­сист­ско­го поло­же­ния в луч­шем слу­чае при­во­дит к соци­аль­но-био­ло­ги­че­ско­му дуа­лиз­му в трак­тов­ке сущ­но­сти чело­ве­че­ской инди­ви­ду­аль­но­сти (лич­но­сти). Если же про­дол­жить даль­ше логи­че­ское путе­ше­ствие по это­му пути, то мож­но дой­ти до его плю­ра­ли­сти­че­ско­го кон­ца, вклю­чив в пони­ма­ние «сущ­но­сти чело­ве­ка» и все осталь­ные — а не толь­ко бли­жай­шие — пред­по­сыл­ки воз­ник­но­ве­ния «родо­во­го», чело­ве­че­ско­го в чело­ве­ке. Логи­ка редук­ции, уво­дя­щая все даль­ше и даль­ше от той кон­крет­ной «сущ­но­сти», кото­рую хоте­ли понять, логи­ка раз­ло­же­ния кон­крет­но­сти на неспе­ци­фич­ные для нее состав­ля­ю­щие части, в конеч­ном ито­ге с неиз­беж­но­стью при­ве­дет к «социо-био-хими­че­ски-элек­тро­фи­зи­че­ски-мик­ро­фи­зи­че­ски-кван­то­во-меха­ни­че­ско­му» пони­ма­нию сущ­но­сти чело­ве­ка.

И совсем не по пра­ву пред­ста­ви­те­ли подоб­ной меха­ни­сти­че­ской логи­ки мнят себя мате­ри­а­ли­ста­ми. Про­бле­ма чело­ве­че­ской инди­ви­ду­аль­но­сти (лич­но­сти) — как раз та про­бле­ма, где меха­ни­сти­че­ский мате­ри­а­лизм сам собой выво­ра­чи­ва­ет­ся в свою соб­ствен­ную про­ти­во­по­лож­ность, в самую плос­кую фор­му иде­а­лиз­ма — в физио­ло­ги­че­ский иде­а­лизм, в пози­цию, где арха­и­че­ские пред­став­ле­ния о «душе» пере­ска­зы­ва­ют­ся на гру­бо-физи­каль­ном язы­ке, пере­во­дят­ся в тер­ми­но­ло­гию физио­ло­гии моз­га или био­хи­мии, кибер­не­ти­ки или тео­рии инфор­ма­ции, не меня­ясь от это­го ни на йоту по суще­ству.

Дей­стви­тель­но науч­но решить про­бле­му лич­но­сти, про­бле­му инди­ви­ду­аль­ной пси­хи­ки мож­но лишь в рам­ках мате­ри­а­ли­сти­че­ски ори­ен­ти­ро­ван­ной пси­хо­ло­гии  нау­ки «о душе», о тайне ее рож­де­ния и о зако­нах ее раз­ви­тия. И ни в коем слу­чае не в обла­сти физио­ло­гии моз­га и нерв­ной систе­мы. Све­де­ние про­бле­мы пси­хи­ки вооб­ще и инди­ви­ду­аль­ной пси­хи­ки в част­но­сти (то есть про­бле­мы лич­но­сти) к про­бле­ме иссле­до­ва­ния мор­фо­ло­гии моз­га и его функ­ций — это не мате­ри­а­лизм, како­вым такое све­де­ние неко­то­рым пред­став­ля­ет­ся, а толь­ко его неук­лю­жий эрзац, псев­до­ма­те­ри­а­лизм, под мас­кой кото­ро­го скры­ва­ет­ся физио­ло­ги­че­ский иде­а­лизм.

При после­до­ва­тель­ном раз­вер­ты­ва­нии подоб­ной пози­ции кон­фликт меж­ду Моцар­том и Салье­ри дол­жен полу­чить свое «науч­ное» объ­яс­не­ние как след­ствие тон­чай­ших — и непре­мен­но врож­ден­ных — мор­фо­фи­зио­ло­ги­че­ских раз­ли­чий меж­ду моз­гом гения и моз­гом зло­дея. В тех же самых раз­ли­чи­ях при­шлось бы усмот­реть исто­ки про­ти­во­по­лож­но­сти систем Демо­кри­та и Пла­то­на, твор­че­ских мето­дов Рафа­э­ля и Гойи. А ход рас­суж­де­ния дол­жен выгля­деть при­мер­но так: Рафа­эль ина­че вос­при­ни­мал окру­жа­ю­щий мир, чем Гойя, зна­чит, зри­тель­ная систе­ма и мозг у них были устро­е­ны уже при рож­де­нии по-раз­но­му.

Вме­сто мате­ри­а­ли­сти­че­ски ори­ен­ти­ро­ван­ной нау­ки в подоб­ных рас­суж­де­ни­ях про­гля­ды­ва­ет наив­ная иллю­зия, подоб­ная той, в кото­рую впал бы химик, кото­рый, отко­луп­нув кусо­чек мра­мо­ра от ста­туи Ники Само­фра­кий­ской, про­из­вел бы хими­че­ский ана­лиз его соста­ва и решил, что в виде резуль­та­та тако­го ана­ли­за он полу­чил науч­ное пони­ма­ние «сущ­но­сти» бес­смерт­но­го обра­за… Смеш­но? Но ведь не менее смеш­но и стрем­ле­ние усмот­реть «науч­ное» пони­ма­ние суще­ства чело­ве­че­ской пси­хи­ки и лич­но­сти в резуль­та­тах ана­то­мо-физио­ло­ги­че­ско­го иссле­до­ва­ния чело­ве­че­ско­го моз­га, его струк­тур и их функ­ци­о­наль­ных зави­си­мо­стей друг от дру­га. Без­раз­лич­но при этом, идет ли речь об осо­бен­но­стях чело­ве­че­ско­го моз­га вооб­ще (о его родо­вых осо­бен­но­стях, отли­ча­ю­щих его от моз­га любо­го дру­го­го мле­ко­пи­та­ю­ще­го) или же об инди­ви­ду­аль­ных вари­а­ци­ях его обще­ви­до­вой мор­фо­ло­гии, об осо­бен­но­стях моз­га дан­но­го инди­ви­да.

В самых пол­ных резуль­та­тах тако­го изу­че­ния мож­но полу­чить зна­ние (пони­ма­ние) все­го-навсе­го одной из мате­ри­аль­ных пред­по­сы­лок воз­ник­но­ве­ния лич­но­сти и ее пси­хи­ки, одно­го из необ­хо­ди­мых внеш­них усло­вий ее рож­де­ния и суще­ство­ва­ния. Ника­кой лич­но­сти как еди­ни­цы пси­хи­че­ской жиз­ни в этих резуль­та­тах нель­зя обна­ру­жить даже в наме­ке. По той же самой при­чине, по какой нель­зя рас­крыть тай­ну «сто­и­мо­сти» на пути физи­ко-хими­че­ско­го иссле­до­ва­ния золо­той моне­ты или бумаж­ной ассиг­на­ции. Ведь и золо­то и бума­га лишь веще­ствен­ный мате­ри­ал, в кото­ром выра­же­но нечто совер­шен­но иное, прин­ци­пи­аль­но дру­гая «сущ­ность», абсо­лют­но непо­хо­жая на него, хотя и не менее реаль­ная, кон­крет­ная дей­стви­тель­ность, а имен­но систе­ма кон­крет­но-исто­ри­че­ских вза­и­мо­от­но­ше­ний меж­ду людь­ми, опо­сред­ство­ван­ных веща­ми.

Точ­но так же зна­ние осо­бен­но­стей моз­га чело­ве­ка не рас­кро­ет нам тай­ны его лич­но­сти. Нали­чие меди­цин­ски нор­маль­но­го моз­га — это одна из мате­ри­аль­ных пред­по­сы­лок (повто­рим это еще раз) лич­но­сти, но никак не сама лич­ность. Ведь лич­ность и мозг — это прин­ци­пи­аль­но раз­лич­ные по сво­ей «сущ­но­сти» «вещи», хотя непо­сред­ствен­но, в их фак­ти­че­ском суще­ство­ва­нии, они и свя­за­ны друг с дру­гом столь же нераз­рыв­но, сколь нераз­рыв­но сли­ты в некое един­ство образ «Сикс­тин­ской мадон­ны» и те крас­ки, кото­ры­ми он напи­сан на кус­ке хол­ста Рафа­э­лем, трол­лей­бус и те мате­ри­а­лы, из кото­рых он сде­лан на заво­де. Попро­буй­те отде­лить одно от дру­го­го. Что у вас оста­нет­ся? Желе­зо и крас­ки. «Сикс­тин­ская мадон­на» и «трол­лей­бус» исчез­нут без сле­да. А желе­зо и крас­ки оста­нут­ся имен­но пото­му, что они лишь пред­по­сыл­ки, лишь внеш­ние (а пото­му без­раз­лич­ные) усло­вия суще­ство­ва­ния дан­ной кон­крет­ной вещи, а никак не сама вещь в ее кон­крет­но­сти.

То же самое и с отно­ше­ни­ем лич­но­сти к моз­гу. То, что мозг ни в коем слу­чае не есть лич­ность, дока­зы­ва­ет­ся уже тем про­стым фак­том, что лич­но­сти без моз­га быть не может, а мозг без наме­ка на лич­ность (то есть на какие бы то ни было пси­хи­че­ские функ­ции) быва­ет (он суще­ству­ет в этом слу­чае в чисто био­ло­ги­че­ском смыс­ле, как био­ло­ги­че­ская реаль­ность).

Из все­го это­го сле­ду­ет, что науч­но (мате­ри­а­ли­сти­че­ски) познать, понять лич­ность, выявить зако­ны ее воз­ник­но­ве­ния и раз­ви­тия мож­но лишь в том слу­чае, если предо­ста­вить изу­че­ние моз­га физио­ло­гам и обра­тить­ся к иссле­до­ва­нию совсем иной систе­мы фак­тов, совсем иной кон­крет­но­сти, ино­го един­ства в мно­го­об­ра­зии, неже­ли то един­ство, кото­рое обо­зна­ча­ет­ся сло­вом «мозг».

Органическое и неорганическое тело человека

Толь­ко в обще­стве его при­род­ное бытие явля­ет­ся для него его чело­ве­че­ским быти­ем…

К. Маркс

Та кон­крет­ность, то един­ство мно­го­об­раз­ных явле­ний, внут­ри кото­ро­го реаль­но суще­ству­ет лич­ность как нечто целое, и есть, как упо­мя­ну­то было выше, «ансамбль соци­аль­ных отно­ше­ний». От нача­ла и до кон­ца лич­ность — это явле­ние соци­аль­ной при­ро­ды, соци­аль­но­го про­ис­хож­де­ния. Мозг же — толь­ко мате­ри­аль­ный орган, с помо­щью кото­ро­го лич­ность осу­ществ­ля­ет­ся в орга­ни­че­ском теле чело­ве­ка, пре­вра­щая это тело в послуш­ное, лег­ко управ­ля­е­мое ору­дие, инстру­мент сво­ей (а не моз­га) жиз­не­де­я­тель­но­сти. В функ­ци­ях моз­га про­яв­ля­ет себя, свою актив­ность совсем иной фено­мен, неже­ли сам мозг, а имен­но лич­ность. И толь­ко так, а не наобо­рот, как полу­ча­ет­ся у редук­ци­о­ни­стов, видя­щих в лич­ност­но-пси­хи­че­ских явле­ни­ях внеш­нее про­яв­ле­ние рабо­ты моз­га.

Про­ана­ли­зи­ру­ем это обсто­я­тель­ство несколь­ко подроб­нее, зара­нее имея в виду воз­ра­же­ние тако­го рода: зачем, мол, про­ти­во­по­став­лять один тезис дру­го­му? Раз­ве так уж невер­но утвер­жде­ние, соглас­но кото­ро­му инди­ви­ду­аль­ная пси­хи­ка есть не что иное, как сово­куп­ность «пси­хи­че­ских функ­ций моз­га», сово­куп­ность про­яв­ле­ний, обу­слов­лен­ных его устрой­ством? Пока физио­лог оста­ет­ся физио­ло­гом, то есть до тех пор, пока его инте­ре­су­ет имен­но мозг, а не лич­ность, он так и дол­жен рас­суж­дать. И это вполне понят­но: если вы изу­ча­е­те мозг, то вас все осталь­ное инте­ре­су­ет лишь постоль­ку, посколь­ку в этом осталь­ном так или ина­че про­яв­ля­ет­ся устрой­ство и рабо­та моз­га. Но если ваша цель — изу­че­ние лич­но­сти, то вы на мозг долж­ны смот­реть как на один из орга­нов, с помо­щью кото­рых реа­ли­зу­ет­ся лич­ность, пред­став­ля­ю­щая собою куда более слож­ное обра­зо­ва­ние, чем мозг и даже чем вся сово­куп­ность орга­нов, обра­зу­ю­щих живое тело инди­ви­да.

Физио­лог иссле­ду­ет все то, что про­ис­хо­дит внут­ри орга­ни­че­ско­го тела инди­ви­да, внут­ри био­ло­ги­че­ской еди­ни­цы. И это его моно­по­лия. А что­бы понять, что такое лич­ность, надо иссле­до­вать орга­ни­за­цию всей той сово­куп­но­сти чело­ве­че­ских отно­ше­ний кон­крет­ной чело­ве­че­ской инди­ви­ду­аль­но­сти ко всем дру­гим таким же инди­ви­ду­аль­но­стям, то есть дина­ми­че­ский ансамбль людей, свя­зан­ных вза­им­ны­ми уза­ми, име­ю­щи­ми все­гда и вез­де соци­аль­но-исто­ри­че­ский, а не есте­ствен­но-при­род­ный харак­тер. Тай­на чело­ве­че­ской лич­но­сти пото­му-то века­ми и оста­ва­лась для науч­но­го мыш­ле­ния тай­ной, что ее раз­гад­ку иска­ли совсем не там, где эта лич­ность суще­ству­ет реаль­но. Совсем не в том про­стран­стве: то в про­стран­стве серд­ца, то в про­стран­стве «шиш­ко­вид­ной желе­зы», то вооб­ще вне про­стран­ства, то в осо­бом «транс­цен­ден­таль­ном» про­стран­стве, в осо­бом бес­те­лес­ном эфи­ре «духа».

А она суще­ство­ва­ла и суще­ству­ет в про­стран­стве вполне реаль­ном — в том самом про­стран­стве, где раз­ме­ща­ют­ся горы и реки, камен­ные топо­ры и син­хро­фа­зо­тро­ны, хижи­ны и небо­скре­бы, желез­ные доро­ги и теле­фон­ные линии свя­зи, где рас­про­стра­ня­ют­ся элек­тро­маг­нит­ные и аку­сти­че­ские вол­ны. Одним сло­вом, име­ет­ся в виду про­стран­ство, где нахо­дят­ся все те вещи, по пово­ду кото­рых и через кото­рые тело чело­ве­ка свя­за­но с телом дру­го­го чело­ве­ка «как бы в одно тело», как ска­зал в свое вре­мя Б. Спи­но­за, в один «ансамбль», как пред­по­чи­тал гово­рить К. Маркс, в одно куль­тур­но-исто­ри­че­ское обра­зо­ва­ние, как ска­жем мы сего­дня, — в «тело», создан­ное не при­ро­дой, а тру­дом людей, пре­об­ра­зу­ю­щих эту при­ро­ду в свое соб­ствен­ное «неор­га­ни­че­ское тело».

Таким обра­зом, «тело» чело­ве­ка, высту­па­ю­ще­го как лич­ность, — это его орга­ни­че­ское тело вме­сте с теми искус­ствен­ны­ми орга­на­ми, кото­рые он созда­ет из веще­ства внеш­ней при­ро­ды, «удли­няя» и мно­го­крат­но уси­ли­вая есте­ствен­ные орга­ны сво­е­го тела и тем самым услож­няя и мно­го­об­ра­зя свои вза­им­ные отно­ше­ния с дру­ги­ми инди­ви­да­ми, про­яв­ле­ния сво­ей «сущ­но­сти».

Лич­ность не толь­ко суще­ству­ет, но и впер­вые рож­да­ет­ся имен­но как «узе­лок», завя­зы­ва­ю­щий­ся в сети вза­им­ных отно­ше­ний, кото­рые воз­ни­ка­ют меж­ду инди­ви­да­ми в про­цес­се кол­лек­тив­ной дея­тель­но­сти (тру­да) по пово­ду вещей, создан­ных и созда­ва­е­мых тру­дом.

И мозг как орган, непо­сред­ствен­но реа­ли­зу­ю­щий лич­ность, про­яв­ля­ет себя тако­вым лишь там, где он реаль­но выпол­ня­ет функ­цию управ­ле­ния «ансам­блем» отно­ше­ний чело­ве­ка к чело­ве­ку, опо­сред­ство­ван­ных через создан­ные чело­ве­ком для чело­ве­ка вещи, то есть там, где он пре­вра­ща­ет­ся в орган отно­ше­ний чело­ве­ка к чело­ве­ку, или, дру­ги­ми сло­ва­ми, чело­ве­ка к само­му себе.

Лич­ность и есть сово­куп­ность отно­ше­ний чело­ве­ка к само­му себе как к неко­е­му «дру­го­му» — отно­ше­ний «Я» к само­му себе как к неко­то­ро­му «НЕ‑Я». Поэто­му «телом» ее явля­ет­ся не отдель­ное тело осо­би вида «homo sapiens», а по мень­шей мере два таких тела — «Я» и «ТЫ», объ­еди­нен­ных как бы в одно тело соци­аль­но-чело­ве­че­ски­ми уза­ми, отно­ше­ни­я­ми, вза­и­мо­от­но­ше­ни­я­ми.

Внут­ри тела отдель­но­го инди­ви­да реаль­но суще­ству­ет не лич­ность, а лишь ее одно­сто­рон­няя («абстракт­ная») про­ек­ция на экран био­ло­гии, осу­ществ­ля­е­мая дина­ми­кой нерв­ных про­цес­сов. И то, что в оби­хо­де (и в мни­мо мате­ри­а­ли­сти­че­ской тра­ди­ции) назы­ва­ют «лич­но­стью», или «душой», не есть лич­ность в под­лин­но мате­ри­а­ли­сти­че­ском смыс­ле, а лишь ее одно­бо­кое и не все­гда адек­ват­ное само­чув­ствие, ее само­со­зна­ние, ее само­мне­ние, ее мне­ние о самой себе, а не она сама как тако­вая.

Как тако­вая же она не внут­ри еди­нич­но­го тела, а как раз вне его, в систе­ме реаль­ных вза­и­мо­от­но­ше­ний дан­но­го еди­нич­но­го тела с дру­гим таким же телом через вещи, нахо­дя­щи­е­ся в про­стран­стве меж­ду ними и замы­ка­ю­щие их «как бы в одно тело», управ­ля­е­мое «как бы одной душой». При этом непре­мен­но через вещи, и не в их есте­ствен­но-при­род­ной опре­де­лен­но­сти, а в той опре­де­лен­но­сти, кото­рая при­да­на им кол­лек­тив­ным тру­дом людей, то есть име­ет чисто соци­аль­ную (и пото­му исто­ри­че­ски изме­ня­ю­щу­ю­ся) при­ро­ду.

Пони­ма­е­мая так лич­ность — отнюдь не тео­ре­ти­че­ская отвле­чен­ность, а веще­ствен­но-ося­за­е­мая реаль­ность. Это «телес­ная орга­ни­за­ция» того кол­лек­тив­но­го тела («ансам­бля соци­аль­ных отно­ше­ний»), частич­кой и «орга­ном» кото­ро­го и высту­па­ет каж­дый отдель­ный чело­ве­че­ский инди­вид.

Лич­ность вооб­ще есть еди­нич­ное выра­же­ние жиз­не­де­я­тель­но­сти «ансам­бля соци­аль­ных отно­ше­ний вооб­ще». Дан­ная лич­ность есть еди­нич­ное выра­же­ние той по необ­хо­ди­мо­сти огра­ни­чен­ной сово­куп­но­сти этих отно­ше­ний (не всех), кото­ры­ми она непо­сред­ствен­но свя­за­на с дру­ги­ми (с неко­то­ры­ми, а не со все­ми) инди­ви­да­ми — «орга­на­ми» это­го кол­лек­тив­но­го «тела», тела рода чело­ве­че­ско­го.

Раз­ни­ца меж­ду «сущ­но­стью» и «суще­ство­ва­ни­ем» чело­ве­че­ской инди­ви­ду­аль­но­сти (лич­но­сти, «Я») — это вовсе не раз­ни­ца меж­ду тем «абстракт­но-общим», что свой­ствен­но «всем» инди­ви­дам (точ­нее, каж­до­му из них, взя­то­му порознь), и инди­ви­ду­аль­ны­ми укло­не­ни­я­ми-вари­а­ци­я­ми от это­го «абстракт­но-обще­го». Это раз­ни­ца меж­ду всей сово­куп­но­стью соци­аль­ных отно­ше­ний (кото­рая есть «сущ­ность чело­ве­ка вооб­ще») и той локаль­ной зоной дан­ных отно­ше­ний, в кото­рой суще­ству­ет кон­крет­ный инди­вид, той их огра­ни­чен­ной сово­куп­но­стью, кото­рой он увя­зан непо­сред­ствен­но, через пря­мые кон­так­ты.

Опо­сред­ство­ван­но, через бес­ко­неч­ное коли­че­ство отно­ше­ний, каж­дый инди­вид на зем­ном шаре реаль­но свя­зан с каж­дым дру­гим, даже с тем, с кото­рым он нико­гда непо­сред­ствен­но не вхо­дил и не вой­дет в кон­такт. Петр зна­ет Ива­на, Иван зна­ет Фому, Фома зна­ет Ере­му, и, хотя Петр Ере­му не зна­ет, тем не менее они опо­сред­ство­ван­но — через Ива­на и Фому — свя­за­ны друг с дру­гом и пря­мы­ми, и обрат­ны­ми свя­зя­ми. И имен­но поэто­му они — спе­ци­фи­че­ские частич­ки — «орга­ны» одно­го и того же кол­лек­тив­но­го тела, одно­го и того же соци­аль­но­го ансам­бля — орга­низ­ма, а вовсе не пото­му, что каж­дый из них обла­да­ет сум­мой тож­де­ствен­ных, каж­до­му из них порознь при­су­щих при­зна­ков.

Пони­ма­нию марк­сист­ско­го реше­ния про­бле­мы «сущ­но­сти чело­ве­ка», сущ­но­сти чело­ве­че­ской инди­ви­ду­аль­но­сти (лич­но­сти, «души») как раз и меша­ет арха­и­че­ская логи­ка мыш­ле­ния, соглас­но кото­рой «сущ­ность» у всех людей долж­на быть одна и та же, а имен­но био­ло­ги­че­ская оди­на­ко­вость устрой­ства их тел, а «раз­ли­чия» меж­ду ними опре­де­ля­ют­ся инди­ви­ду­аль­ны­ми вари­а­ци­я­ми этой био­ло­ги­че­ской при­ро­ды.

Что­бы покон­чить с дуа­лиз­мом био­со­ци­аль­но­го объ­яс­не­ния лич­но­сти и пси­хи­ки вооб­ще, нуж­но преж­де все­го рас­про­щать­ся с этой уста­рев­шей логи­кой, с ее пони­ма­ни­ем отно­ше­ния «сущ­но­сти» к инди­ви­ду­аль­но­му «суще­ство­ва­нию» (к «экзи­стен­ции») и при­нять пря­мо обрат­ную логи­ку мыш­ле­ния. Ту самую, кото­рую раз­ра­ба­ты­вал и кото­рой поль­зо­вал­ся К. Маркс.

Соглас­но марк­со­вой логи­ке, «сущ­ность» каж­до­го отдель­но­го инди­ви­да усмат­ри­ва­ет­ся не в абстракт­ной оди­на­ко­во­сти их, а, наобо­рот, в их кон­крет­ной сово­куп­но­сти, в «теле» реаль­но­го ансам­бля их вза­им­ных отно­ше­ний, мно­го­об­раз­но опо­сред­ство­ван­ных веща­ми. «Суще­ство­ва­ние» же каж­до­го отдель­но­го инди­ви­да пони­ма­ет­ся не как «кон­крет­ное иска­же­ние» этой абстракт­ной «сущ­но­сти», а, напро­тив, как абстракт­но-частич­ное осу­ществ­ле­ние этой кон­крет­ной сущ­но­сти, как ее фраг­мент, как ее явле­ние, как ее непол­ное и пото­му неадек­ват­ное вопло­ще­ние в орга­ни­че­ском теле каж­до­го инди­ви­да. Лич­ность здесь пони­ма­ет­ся вполне мате­ри­а­ли­сти­че­ски, вполне веще­ствен­но-телес­но — как реаль­ная телес­но-веще­ствен­ная сово­куп­ность веще­ствен­но-телес­ных отно­ше­ний, свя­зу­ю­щих дан­но­го инди­ви­да с любым дру­гим таким же инди­ви­дом куль­тур­но-исто­ри­че­ски­ми, а не есте­ствен­но-при­род­ны­ми уза­ми.

При таком пони­ма­нии лич­но­сти исче­за­ет не толь­ко необ­хо­ди­мость, но и сама воз­мож­ность объ­яс­нять непо­вто­ри­мость чело­ве­че­ской инди­ви­ду­аль­но­сти непо­вто­ри­мо­стью ее био­ло­ги­че­ской инди­ви­ду­аль­но­сти, осо­бен­но­стя­ми мор­фо­ло­гии ее орга­ни­че­ско­го тела. Наобо­рот, осо­бен­но­сти фак­ти­че­ски дан­ной мор­фо­ло­гии тела тут при­дет­ся объ­яс­нять осо­бен­но­стя­ми ее соци­аль­но-исто­ри­че­ско­го ста­ту­са, соци­аль­ны­ми при­чи­на­ми, осо­бен­но­стя­ми тех вза­и­мо­от­но­ше­ний, в систе­ме кото­рых обра­зо­ва­лась дан­ная лич­ность. Толь­ко на этом пути мож­но най­ти ответ на вопрос, как и поче­му одна и та же био­ло­ги­че­ская еди­ни­ца может стать такой или иной лич­но­стью, обре­сти такие или пря­мо про­ти­во­по­лож­ные лич­ност­ные чер­ты, поче­му «состав» лич­но­сти никак не задан и не может быть задан зара­нее, а тем более одно­знач­но.

Марк­сист­ская логи­ка обя­зы­ва­ет к ходу мыс­ли, обрат­но­му тому, кото­рый выте­ка­ет из пред­став­ле­ний о био­ло­ги­че­ской пред­за­дан­но­сти всех осо­бен­но­стей лич­но­сти, яко­бы лишь обна­ру­жи­ва­ю­щих­ся (а не воз­ни­ка­ю­щих!) в поле соци­аль­ных отно­ше­ний к дру­гим людям и вещам. А имен­но сово­куп­ность реаль­ных, веще­ствен­но-телес­ных осо­бен­но­стей тех отно­ше­ний, в кото­рые постав­ле­но еди­нич­ное тело чело­ве­ка, обна­ру­жи­ва­ет­ся и внут­ри его еди­нич­но­го тела, в виде свое­об­ра­зия тех дина­ми­че­ских «цере­браль­ных струк­тур», их инди­ви­ду­аль­но-непо­вто­ри­мо­го кон­крет­но­го соче­та­ния, кото­рое и над­ле­жит рас­смат­ри­вать как мор­фо­фи­зио­ло­ги­че­скую про­ек­цию лич­но­сти, но не как саму лич­ность.

Толь­ко на таком пути мож­но снять дуа­лизм «души» и «тела» мате­ри­а­ли­сти­че­ски: ника­ко­го вза­и­мо­от­но­ше­ния меж­ду «душой» и «телом» чело­ве­ка нет и быть не может, ибо это — непо­сред­ствен­но — одно и то же, толь­ко в раз­ных его про­ек­ци­ях, в двух его раз­ных изме­ре­ни­ях; «оду­шев­лен­ное тело» — сово­куп­ность («ансамбль») вполне телес­но-веще­ствен­ных про­цес­сов, осу­ществ­ля­е­мых этим телом.

Лич­ность не внут­ри «тела осо­би», а внут­ри «тела чело­ве­ка», кото­рое к телу дан­ной осо­би никак не сво­дит­ся, не огра­ни­чи­ва­ет­ся его рам­ка­ми, а есть «тело» куда более слож­ное и про­стран­ствен­но более широ­кое, вклю­ча­ю­щее в свою мор­фо­ло­гию все те искус­ствен­ные «орга­ны», кото­рые создал и про­дол­жа­ет созда­вать чело­век (ору­дия и маши­ны, сло­ва и кни­ги, теле­фон­ные сети и радио­те­ле­ви­зи­он­ные кана­лы свя­зи меж­ду инди­ви­да­ми рода чело­ве­че­скою), то есть все то «общее тело», внут­ри кое­го функ­ци­о­ни­ру­ют отдель­ные инди­ви­ды как его живые орга­ны.

Это «тело» (его внут­рен­нее чле­не­ние, его внут­рен­нюю орга­ни­за­цию, его кон­крет­ность) и при­хо­дит­ся рас­смат­ри­вать, что­бы понять каж­дый его отдель­ный орган в его живом функ­ци­о­ни­ро­ва­нии, в сово­куп­но­сти его пря­мых и обрат­ных свя­зей с дру­ги­ми таки­ми же живы­ми орга­на­ми, при этом свя­зей вполне пред­мет­ных, телес­но-веще­ствен­ных, а вовсе не тех эфе­мер­ных «духов­ных отно­ше­ний», в систе­ме кото­рых все­гда пыта­лась и пыта­ет­ся рас­смат­ри­вать лич­ность любая иде­а­ли­сти­че­ски ори­ен­ти­ро­ван­ная пси­хо­ло­гия (пер­со­на­лизм, экзи­стен­ци­а­лизм и т. п.).

Так рождается личность

Пред­мет, как бытие для чело­ве­ка, как пред­мет­ное бытие чело­ве­ка, есть в то же вре­мя налич­ное бытие чело­ве­ка для дру­го­го чело­ве­ка, его чело­ве­че­ское отно­ше­ние к дру­го­му чело­ве­ку, обще­ствен­ное отно­ше­ние чело­ве­ка к чело­ве­ку.

К. Маркс

В 1844 г., гово­ря о буду­щей мате­ри­а­ли­сти­че­ской пси­хо­ло­гии — о нау­ке, кото­рая в то вре­мя еще не была созда­на, К. Маркс писал, что имен­но «исто­рия про­мыш­лен­но­сти и сло­жив­ше­е­ся пред­мет­ное бытие про­мыш­лен­но­сти явля­ют­ся рас­кры­той кни­гой чело­ве­че­ских сущ­ност­ных сил, чув­ствен­но пред­став­шей перед нами чело­ве­че­ской пси­хо­ло­ги­ей» и что «такая пси­хо­ло­гия, для кото­рой эта кни­га, т. е. как раз чув­ствен­но наи­бо­лее ося­за­тель­ная, наи­бо­лее доступ­ная часть исто­рии, закры­та, не может стать дей­стви­тель­но содер­жа­тель­ной и реаль­ной нау­кой»[2].

Рас­смат­ри­вая лич­ность как чисто соци­аль­ную еди­ни­цу, как кон­крет­ный ансамбль соци­аль­ных качеств чело­ве­че­ской инди­ви­ду­аль­но­сти, пси­хо­ло­гия обя­за­на абстра­ги­ро­вать­ся от отно­ше­ний лич­но­сти к тем вещам, кото­рые не име­ют к ней внут­ренне необ­хо­ди­мо­го отно­ше­ния, и иссле­до­вать лишь отно­ше­ния-свя­зи, кото­рые опо­сред­ству­ют лич­ность с самою собою, то есть одну лич­ность с дру­гой такой же лич­но­стью. «Внеш­няя вещь» в этом иссле­до­ва­нии долж­на при­ни­мать­ся во вни­ма­ние лишь постоль­ку, посколь­ку она ока­зы­ва­ет­ся опо­сред­ству­ю­щим зве­ном меж­ду дву­мя (по мень­шей мере) чело­ве­че­ски­ми инди­ви­да­ми.

В каче­стве при­ме­ра такой «внеш­ней вещи» мож­но ука­зать на сло­во — создан­ную чело­ве­ком для чело­ве­ка («для само­го себя») фор­му обще­ния. Но сло­во — дале­ко не един­ствен­ная, и даже не пер­вая из таких форм. Пер­вы­ми (и по суще­ству и во вре­ме­ни) явля­ют­ся те непо­сред­ствен­ные фор­мы обще­ния, кото­рые завя­зы­ва­ют­ся меж­ду инди­ви­да­ми в актах кол­лек­тив­но­го тру­да, сов­мест­но осу­ществ­ля­е­мых опе­ра­ций по изго­тов­ле­нию нуж­ной вещи. Эта послед­няя и высту­па­ет в дан­ном слу­чае как опо­сред­ству­ю­щее зве­но меж­ду дву­мя изго­тав­ли­ва­ю­щи­ми ее или хотя бы сов­мест­но поль­зу­ю­щи­ми­ся ею инди­ви­да­ми.

Таким обра­зом, чело­ве­че­ское отно­ше­ние все­гда пред­по­ла­га­ет, с одной сто­ро­ны, создан­ную чело­ве­ком для чело­ве­ка вещь, а с дру­гой сто­ро­ны — дру­го­го чело­ве­ка, кото­рый отно­сит­ся по-чело­ве­че­ски к этой вещи, а через нее — к дру­го­му чело­ве­ку. И чело­ве­че­ская инди­ви­ду­аль­ность суще­ству­ет лишь там, где одно орга­ни­че­ское тело чело­ве­ка нахо­дит­ся в осо­бом — соци­аль­ном — отно­ше­нии к само­му себе, опо­сред­ство­ван­ном через отно­ше­ние к дру­го­му тако­му же телу с помо­щью искус­ствен­но создан­но­го «орга­на», «внеш­ней вещи» — с помо­щью ору­дия обще­ния.

Толь­ко внут­ри такой состо­я­щей из «трех тел» систе­мы и ока­зы­ва­ет­ся воз­мож­ным про­яв­ле­ние уни­каль­ной и зага­доч­ной спо­соб­но­сти чело­ве­ка «отно­сить­ся к само­му себе как к неко­е­му дру­го­му», то есть воз­ник­но­ве­ние лич­но­сти, спе­ци­фи­че­ски чело­ве­че­ской инди­ви­ду­аль­но­сти. Там, где такой систе­мы из «трех тел» нет, есть лишь био­ло­ги­че­ская инди­ви­ду­аль­ность, есть лишь есте­ствен­но-при­род­ная пред­по­сыл­ка рож­де­ния чело­ве­че­ской инди­ви­ду­аль­но­сти, но ни в коем слу­чае не она сама как тако­вая.

Мор­фо­ло­ги­че­ски необ­хо­ди­мость появ­ле­ния чело­ве­че­ской инди­ви­ду­аль­но­сти в еди­нич­ное био­ло­ги­че­ское тело осо­би вида «homo sapiens» не «встро­е­на», гене­ти­че­ски не преду­смот­ре­на. Она «встро­е­на» лишь в более слож­ное и обшир­ное «тело» — в кол­лек­тив­ное «тело чело­ве­че­ско­го рода». По отно­ше­нию к орга­низ­му отдель­но­го чело­ве­ка она высту­па­ет поэто­му как необ­хо­ди­мость «внеш­няя», давя­щая на него «извне» и вполне при­ну­ди­тель­но пре­об­ра­зу­ю­щая его тело таким обра­зом, каким оно само собой нико­гда бы не пре­об­ра­зо­ва­лось.

Био­ло­ги­че­ски (ана­то­мо-физио­ло­ги­че­ски) чело­ве­че­ский инди­вид не пред­на­зна­чен даже к пря­мо­хож­де­нию. Предо­став­лен­ный само­му себе, ребе­нок нико­гда не вста­нет на ноги и не пой­дет. Даже это­му его при­хо­дит­ся учить. Для орга­низ­ма ребен­ка научить­ся ходить — это мучи­тель­но труд­ный акт, ибо ника­кой необ­хо­ди­мо­сти, дик­ту­е­мой ему в том «изнут­ри», нет, а есть насиль­ствен­ное изме­не­ние врож­ден­ной ему мор­фо­фи­зио­ло­гии, про­из­во­ди­мое «извне».

Предо­став­лен­ный само­му себе, орга­низм ребен­ка так и остал­ся бы чисто био­ло­ги­че­ским орга­низ­мом — живот­ным. Чело­ве­че­ское же раз­ви­тие про­те­ка­ет как про­цесс вытес­не­ния орга­ни­че­ски «встро­ен­ных» в био­ло­гию функ­ций (посколь­ку они еще сохра­ни­лись) прин­ци­пи­аль­но ины­ми функ­ци­я­ми — спо­со­ба­ми жиз­не­де­я­тель­но­сти, сово­куп­ность кото­рых «встро­е­на» в мор­фо­ло­гию и физио­ло­гию кол­лек­тив­но­го «тела рода».

Ребен­ка при­нуж­да­ют встать на зад­ние конеч­но­сти вовсе не в силу какой-либо био­ло­ги­че­ски оправ­дан­ной целе­со­об­раз­но­сти, не пото­му, что две конеч­но­сти луч­ше при­спо­соб­ле­ны для пере­дви­же­ния. К пря­мо­хож­де­нию ребен­ка при­нуж­да­ют имен­но для того (и толь­ко для того), что­бы осво­бо­дить его перед­ние конеч­но­сти от «недо­стой­ной» рабо­ты для тру­да, то есть для функ­ций, навя­зы­ва­е­мых усло­ви­я­ми куль­ту­ры, фор­ма­ми пред­ме­тов, создан­ных чело­ве­ком для чело­ве­ка, и необ­хо­ди­мо­стью с эти­ми пред­ме­та­ми мани­пу­ли­ро­вать по-чело­ве­че­ски.

Био­ло­ги­че­ски (ана­то­ми­че­ски и физио­ло­ги­че­ски, струк­тур­но и функ­ци­о­наль­но) перед­ние конеч­но­сти чело­ве­ка вовсе не устро­е­ны так, что­бы они мог­ли дер­жать лож­ку или каран­даш, засте­ги­вать пуго­ви­цы или пере­би­рать кла­ви­ши роя­ля. Зара­нее мор­фо­ло­ги­че­ски они для это­го не пред­на­зна­че­ны. И имен­но пото­му они спо­соб­ны при­нять на себя испол­не­ние любо­го вида (спо­со­ба) рабо­ты. Сво­бо­да от како­го бы то ни было зара­нее «встро­ен­но­го» в их мор­фо­ло­гию спо­со­ба функ­ци­о­ни­ро­ва­ния и состав­ля­ет их мор­фо­ло­ги­че­ское пре­иму­ще­ство, бла­го­да­ря кото­ро­му перед­ние конеч­но­сти ново­рож­ден­но­го и могут быть раз­ви­ты в орга­ны чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти, могут пре­вра­тить­ся в чело­ве­че­ские руки.

То же самое и с арти­ку­ля­ци­он­ным аппа­ра­том, и с орга­на­ми зре­ния. От рож­де­ния они не явля­ют­ся орга­на­ми чело­ве­че­ской лич­но­сти, чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти. Они лишь могут стать, сде­лать­ся тако­вы­ми, и толь­ко в про­цес­се их чело­ве­че­ско­го, соци­аль­но-исто­ри­че­ски (в «теле куль­ту­ры») запро­грам­ми­ро­ван­но­го спо­со­ба упо­треб­ле­ния.

Но мере того как орга­ны тела инди­ви­да пре­вра­ща­ют­ся в орга­ны чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти, воз­ни­ка­ет и сама лич­ность как инди­ви­ду­аль­ная сово­куп­ность чело­ве­че­ски-функ­ци­о­наль­ных орга­нов. В этом смыс­ле про­цесс воз­ник­но­ве­ния лич­но­сти высту­па­ет как про­цесс пре­об­ра­зо­ва­ния био­ло­ги­че­ски задан­но­го мате­ри­а­ла сила­ми соци­аль­ной дей­стви­тель­но­сти, суще­ству­ю­щей до, вне и совер­шен­но неза­ви­си­мо от это­го мате­ри­а­ла.

Ино­гда этот про­цесс назы­ва­ют «соци­а­ли­за­ци­ей лич­но­сти». На наш взгляд, это назва­ние неудач­но, пото­му что уже пред­по­ла­га­ет, буд­то лич­ность как-то суще­ству­ет и до ее «соци­а­ли­за­ции». На деле же «соци­а­ли­зи­ру­ет­ся» не лич­ность, а есте­ствен­но-при­род­ное тело ново­рож­ден­но­го, кото­ро­му еще лишь пред­сто­ит пре­вра­тить­ся в лич­ность в про­цес­се этой «соци­а­ли­за­ции», то есть лич­ность еще долж­на воз­ник­нуть. И акт ее рож­де­ния не сов­па­да­ет ни по вре­ме­ни, ни по суще­ству с актом рож­де­ния чело­ве­че­ско­го тела, с днем физи­че­ско­го появ­ле­ния чело­ве­ка на свет.

Посколь­ку тело мла­ден­ца с пер­вых минут вклю­че­но в сово­куп­ность чело­ве­че­ских отно­ше­ний, потен­ци­аль­но он уже лич­ность. Потен­ци­аль­но, но не акту­аль­но, ибо дру­гие люди «отно­сят­ся» к нему по-чело­ве­че­ски, а он к ним — нет. Чело­ве­че­ские отно­ше­ния, в систе­му кото­рых тель­це мла­ден­ца вклю­че­но, тут еще не носят вза­им­но­го харак­те­ра. Они одно­сто­рон­ни, ибо ребе­нок еще дол­гое вре­мя оста­ет­ся объ­ек­том чело­ве­че­ских дей­ствий, на него обра­щен­ных, но сам еще не высту­па­ет как их субъ­ект. Его пеле­на­ют, его купа­ют, его кор­мят, его поят, а не он оде­ва­ет­ся, не он купа­ет­ся, не он ест и пьет. Он «отно­сит­ся» ко все­му окру­жа­ю­ще­му еще не как чело­век, а лишь как живое орга­ни­че­ское тело, кото­ро­му еще лишь пред­сто­ит пре­вра­тить­ся в «тело лич­но­сти», в систе­му орга­нов лич­но­сти как соци­аль­ной еди­ни­цы. По суще­ству, он еще не отде­лил­ся от тела мате­ри даже био­ло­ги­че­ски, хотя пупо­ви­на, физи­че­ски соеди­ня­ю­щая его с мате­рин­ским телом, уже и пере­ре­за­на ножом хирур­га (заметь­те, чело­ве­че­ским спо­со­бом, а не зуба­ми).

Лич­но­стью — соци­аль­ной еди­ни­цей, субъ­ек­том, носи­те­лем соци­аль­но-чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти — ребе­нок ста­нет лишь там и тогда, где и когда сам нач­нет эту дея­тель­ность совер­шать. На пер­вых порах с помо­щью взрос­ло­го, а затем и без нее.

Под­черк­нем еще раз, что все без исклю­че­ния чело­ве­че­ские спо­со­бы дея­тель­но­сти, обра­щен­ной на дру­го­го чело­ве­ка и на любой дру­гой пред­мет, ребе­нок усва­и­ва­ет извне. «Изнут­ри» ни одно, пусть самое пустяш­ное спе­ци­фи­че­ски чело­ве­че­ское дей­ствие не воз­ни­ка­ет, ибо в генах запро­грам­ми­ро­ва­ны лишь те функ­ции чело­ве­че­ско­го тела (и моз­га, в част­но­сти), кото­рые обес­пе­чи­ва­ют чисто био­ло­ги­че­ское суще­ство­ва­ние, но никак не соци­аль­но-чело­ве­че­скую его фор­му.

Лич­ность и воз­ни­ка­ет тогда, когда инди­вид начи­на­ет само­сто­я­тель­но, как субъ­ект, осу­ществ­лять внеш­нюю дея­тель­ность по нор­мам и эта­ло­нам, задан­ным ему извне — той куль­ту­рой, в лоне кото­рой он про­сы­па­ет­ся к чело­ве­че­ской жиз­ни, к чело­ве­че­ской дея­тель­но­сти. Пока же чело­ве­че­ская дея­тель­ность обра­ще­на на него, а он оста­ет­ся ее объ­ек­том, инди­ви­ду­аль­ность, кото­рой он, разу­ме­ет­ся, уже обла­да­ет, не есть еще чело­ве­че­ская инди­ви­ду­аль­ность. И лишь постоль­ку, посколь­ку ребе­нок усва­и­ва­ет, пере­ни­мая от дру­гих людей, чело­ве­че­ские спо­со­бы отно­ше­ния к вещам, внут­ри его орга­ни­че­ско­го тела и воз­ни­ка­ют, фор­ми­ру­ют­ся, обра­зу­ют­ся и спе­ци­фи­че­ски чело­ве­че­ские орга­ны, завя­зы­ва­ют­ся ней­ро­ди­на­ми­че­ские «струк­ту­ры», управ­ля­ю­щие его спе­ци­фи­че­ски чело­ве­че­ской дея­тель­но­стью (в том чис­ле и тот нерв­ный аппа­рат, кото­рый управ­ля­ет дви­же­ни­я­ми мышц, поз­во­ля­ю­щи­ми ребен­ку встать на две ноги), то есть струк­ту­ры, реа­ли­зу­ю­щие лич­ность.

Таким обра­зом, функ­ция, задан­ная извне, созда­ет (фор­ми­ру­ет) соот­вет­ству­ю­щий себе орган, необ­хо­ди­мую для сво­е­го осу­ществ­ле­ния «мор­фо­ло­гию» — имен­но такие, а не какие-либо дру­гие свя­зи меж­ду ней­ро­на­ми, имен­но такие, а не иные «рисун­ки» их вза­им­ных пря­мых и обрат­ных свя­зей. Поэто­му же воз­мо­жен любой из «рисун­ков», в зави­си­мо­сти от того, какие функ­ции при­хо­дит­ся осу­ществ­лять телу чело­ве­ка во внеш­нем мире, в мире за пре­де­ла­ми его чере­па и кож­но­го покро­ва. И подвиж­ная «мор­фо­ло­гия» моз­га (точ­нее, коры и ее вза­и­мо­от­но­ше­ний с дру­ги­ми отде­ла­ми) сло­жит­ся имен­но такая, какая тре­бу­ет­ся внеш­ней необ­хо­ди­мо­стью, усло­ви­я­ми внеш­ней дея­тель­но­сти чело­ве­ка, той кон­крет­ной сово­куп­но­стью отно­ше­ний дан­но­го инди­ви­да к дру­гим инди­ви­дам, внут­ри кото­рой этот инди­вид ока­зал­ся сра­зу же после сво­е­го появ­ле­ния на свет, тем «ансам­блем соци­аль­ных свя­зей», кото­рый сра­зу же пре­вра­тил его в свой «живой орган», сра­зу же поста­вил его в ту систе­му отно­ше­ний, что при­нуж­да­ет его дей­ство­вать так, а не ина­че.

Речь идет, конеч­но, о тех «цере­браль­ных струк­ту­рах», кото­рые реа­ли­зу­ют лич­ност­ные (спе­ци­фи­че­ски чело­ве­че­ские) функ­ции инди­ви­да, его пси­хи­че­ские функ­ции, а не о тех мор­фо­ло­ги­че­ски встро­ен­ных в тело моз­га струк­ту­рах, кото­рые управ­ля­ют кро­во­об­ра­ще­ни­ем, пище­ва­ре­ни­ем, газо­об­ме­ном, тер­мо­ре­гу­ля­ци­ей, рабо­той эндо­крин­ной систе­мы и про­чи­ми физио­ло­ги­че­ски­ми про­цес­са­ми, совер­ша­ю­щи­ми­ся внут­ри тела инди­ви­да.

Отсю­да ясно, что мате­ри­а­ли­сти­че­ский под­ход к пси­хи­че­ской дея­тель­но­сти состо­ит в пони­ма­нии того, что она опре­де­ля­ет­ся в сво­ем тече­нии не струк­ту­рой моз­га, а систе­мой соци­аль­ных отно­ше­ний чело­ве­ка к чело­ве­ку, опо­сред­ство­ван­ных через создан­ные и созда­ва­е­мые чело­ве­ком для чело­ве­ка вещи внеш­не­го мира.

Это и дает нам пра­во наста­и­вать на тези­се, соглас­но кото­ро­му в теле инди­ви­да выпол­ня­ет себя, реа­ли­зу­ет себя, осу­ществ­ля­ет себя лич­ность как прин­ци­пи­аль­но отлич­ное от его тела и моз­га соци­аль­ное обра­зо­ва­ние («сущ­ность»), а имен­но сово­куп­ность («ансамбль») реаль­ных, чув­ствен­но-пред­мет­ных, через вещи осу­ществ­ля­е­мых отно­ше­ний дан­но­го инди­ви­да к дру­го­му инди­ви­ду (к дру­гим инди­ви­дам).

Эти отно­ше­ния могут быть толь­ко отно­ше­ни­я­ми дея­тель­но­сти, отно­ше­ни­я­ми актив­но­го вза­и­мо­дей­ствия инди­ви­дов. Имен­но в силу вза­им­но­го харак­те­ра таких отно­ше­ний воз­ни­ка­ет ситу­а­ция, когда актив­ное дей­ствие инди­ви­да, направ­лен­ное на дру­го­го инди­ви­да, воз­вра­ща­ет­ся рико­ше­том обрат­но к нему, «отра­жа­ет­ся» от дру­го­го инди­ви­да как от свое­об­раз­но­го пре­пят­ствия и тем самым пре­вра­ща­ет­ся из дей­ствия, направ­лен­но­го на «дру­гое», в дей­ствие, направ­лен­ное (опо­сред­ство­ван­но через «дру­гое») на само­го себя.

Самочувствие, самосознание и реальная личность

Не пони­мая дел, нель­зя понять и людей ина­че, как… внешне.

В.И. Ленин

В опи­сан­ном выше про­цес­се реаль­но­го вза­и­мо­дей­ствия инди­ви­дов и воз­ни­ка­ет то самое «отно­ше­ние к само­му себе», кото­рое еще Декар­том и Фих­те было выяв­ле­но в каче­стве самой пер­вой, самой общей и самой харак­тер­ной чер­ты лич­но­сти, «души», «Я». То самое отно­ше­ние «к само­му себе», кото­рое, с их точ­ки зре­ния, прин­ци­пи­аль­но невоз­мож­но в каче­стве мате­ри­аль­но­го отно­ше­ния, в каче­стве отно­ше­ния мате­ри­аль­но­го тела, а воз­мож­но толь­ко в виде отно­ше­ния иде­аль­но­го (бес­те­лес­но­го).

Но поче­му же оно невоз­мож­но как мате­ри­аль­ное отно­ше­ние? Да толь­ко пото­му, что это отно­ше­ние с само­го нача­ла рас­смат­ри­ва­ет­ся ими исклю­чи­тель­но как пси­хи­че­ское состо­я­ние отдель­но­го «Я», как акт осо­зна­ния «само­го себя», совер­ша­ю­щий­ся внут­ри это­го отдель­но­го «Я», как акт «интро­спек­ции».

Лич­ность («Я», оно же «душа») с само­го нача­ла при­рав­ни­ва­ет­ся к еди­нич­но­му само­со­зна­нию. Более того, меж­ду тем и дру­гим ста­вит­ся знак равен­ства, а еще точ­нее — тож­де­ства. Лич­ность не мыс­лит­ся ни в какой дру­гой фор­ме суще­ство­ва­ния, кро­ме еди­нич­но­го само­со­зна­ния, то есть в фор­ме «внут­рен­не­го состо­я­ния» отдель­но­го лица. Но в такой фор­ме факт само­со­зна­ния све­ден к фак­ту про­сто­го само­чув­ствия, к фак­ту ощу­ще­ния инди­ви­ду­аль­ным орга­низ­мом сво­их внут­рен­них состо­я­ний, к сум­ме орга­ни­че­ских ощу­ще­ний соб­ствен­но­го тела. Они-то и име­ну­ют­ся сло­вом «Я».

Кста­ти, это вполне попу­ляр­ное сло­во­упо­треб­ле­ние; любой фило­соф­ски не обра­зо­ван­ный чело­век имен­но в таком зна­че­нии дан­ное сло­во и упо­треб­ля­ет. И не слу­чай­но, ибо фено­мен «созна­ния вооб­ще» дей­стви­тель­но нераз­рыв­но свя­зан с фак­том само­чув­ствия, ощу­ще­ния сво­е­го тела. Как толь­ко ощу­ще­ния сво­е­го соб­ствен­но­го тела исче­за­ют, так сра­зу же «гас­нет» и созна­ние — насту­па­ет сон. Этот факт мно­го раз дока­зы­вал­ся и экс­пе­ри­мен­таль­но: как толь­ко чело­ве­ка погру­жа­ют в мрак, тиши­ну и непо­движ­ность при окру­жа­ю­щей тем­пе­ра­ту­ре, рав­ной тем­пе­ра­ту­ре его тела, он впа­да­ет в глу­бо­кий сон без сно­ви­де­ний, отсут­ству­ет созна­ние, а ста­ло быть, и само­со­зна­ние.

Посколь­ку лич­ность («душа», «Я») с само­го нача­ла фик­си­ру­ет­ся как про­стое обо­зна­че­ние сово­куп­но­сти ощу­ще­ний соб­ствен­но­го тела, сво­ей инди­ви­ду­аль­ной орга­ни­ки, и ниче­го дру­го­го под этим «не мыс­лит­ся», то и воз­ни­ка­ет кар­те­зи­ан­ско-фих­тев­ское поня­тие «Я» — субъ­ек­тив­но-иде­а­ли­сти­че­ская интер­пре­та­ция реаль­но­го фак­та.

Фор­маль­ная, недиа­лек­ти­че­ская, логи­ка, со сво­ей сто­ро­ны, в этом пунк­те ори­ен­ти­ру­ет мыш­ле­ние, как нам пред­став­ля­ет­ся, на заве­до­мо невер­ный ход. Соглас­но основ­ным ее посту­ла­там, «пра­виль­ное поня­тие» не име­ет пра­ва заклю­чать в себе пара­док­са, логи­че­ско­го про­ти­во­ре­чия. А выра­же­ние «отно­ше­ние к само­му себе» как раз такой пара­докс, такое логи­че­ское про­ти­во­ре­чие в себе и заклю­ча­ет. «Это недо­пу­сти­мое в нау­ке выра­же­ние! Отно­ше­ние может быть толь­ко меж­ду одним и дру­гим! Толь­ко меж­ду дву­мя раз­ны­ми веща­ми! Отно­ше­ние к само­му себе — это абсурд, неле­пость, неза­кон­ное соче­та­ние тер­ми­нов!» — воз­му­щен­но ска­зал как-то в бесе­де с авто­ром этой ста­тьи один из пред­ста­ви­те­лей фор­маль­ной логи­ки. А ведь раз­го­вор с ним начал­ся с того, что у него спро­си­ли, как он себя чув­ству­ет, на что он, ничуть не рас­сер­див­шись, отве­тил: «Нор­маль­но». В этой фор­ме, в фор­ме само­чув­ствия, «отно­ше­ние к само­му себе» было понят­но и ему. Но отно­ше­ние к само­му себе как телес­ное отно­ше­ние, а «Я», обна­ру­жи­ва­ю­щее такое отно­ше­ние в виде само­ощу­ще­ния, как тело, мыш­ле­ние, ско­ван­ное посту­ла­та­ми фор­маль­ной логи­ки, понять не в состо­я­нии.

Мыш­ле­ние подоб­но­го рода сра­зу же ста­ра­ет­ся «помыс­лить» (точ­нее, постро­ить в вооб­ра­жа­е­мом про­стран­стве) вме­сто тако­го «немыс­ли­мо­го» тела два раз­ных тела, свя­зан­ных вза­им­ны­ми отно­ше­ни­я­ми в одно, и тем самым изба­вить­ся от диа­лек­ти­че­ско­го кош­ма­ра «отно­ше­ния к само­му себе». Не слу­чай­но после­до­ва­тель­но мыс­лив­ший в духе этой логи­ки Декарт при­шел к выво­ду, что живот­ное, лишен­ное «души», лише­но и само­ощу­ще­ния — даже тако­го, как боль. С этим же свя­за­но и его стрем­ле­ние лока­ли­зо­вать про­бле­му само­ощу­ще­ния, наде­лить им лишь один при­ви­ле­ги­ро­ван­ный орган — шиш­ко­вид­ную желе­зу, посред­ством кото­рой «душа» испы­ты­ва­ет изме­не­ния, про­ис­хо­дя­щие в любом дру­гом органе тела, как свои соб­ствен­ные.

Если уже фено­мен само­ощу­ще­ния застав­ля­ет пред­по­ла­гать в стро­е­нии наде­лен­но­го им орга­на нали­чие «бло­ка», спо­соб­но­го одно­вре­мен­но осу­ществ­лять, не меня­ясь струк­тур­но, пря­мо про­ти­во­по­лож­ные дей­ствия, то что же гово­рить о таких функ­ци­ях, как само­со­зна­ние, как само­кри­тич­ное отно­ше­ние к сво­им соб­ствен­ным дей­стви­ям, к схе­мам этих дей­ствий и к спо­со­бам их реа­ли­за­ции в кон­крет­ных, каж­дый раз непо­вто­ри­мо инди­ви­ду­аль­ных и пото­му неожи­дан­ных (не преду­смот­рен­ных зара­нее телес­но, в устрой­стве это­го орга­на) обсто­я­тель­ствах? Как же дол­жен быть устро­ен телес­ный орган, спо­соб­ный в силу сво­е­го устрой­ства одно­вре­мен­но и пас­сив­но испы­ты­вать как свои соб­ствен­ные изме­не­ния в любом дру­гом органе тела, и актив­но вызы­вать их там, тут же испы­ты­вая их — на осно­ве «обрат­ной свя­зи» — как свои соб­ствен­ные?

Пред­ло­жи­те инже­не­ру-кибер­не­ти­ку постро­ить про­стран­ствен­ную модель орга­на, кото­рый в каж­дый дан­ный момент (отре­зок вре­ме­ни) спо­со­бен нахо­дить­ся в двух вза­и­мо­ис­клю­ча­ю­щих состо­я­ни­ях, не рас­па­да­ясь при этом на два раз­ных бло­ка-орга­на, нахо­дя­щих­ся в поле­ми­че­ском отно­ше­нии друг с дру­гом, а оста­ва­ясь все вре­мя «одним и тем же» мор­фо­ло­ги­че­ски, про­стран­ствен­но-струк­тур­но. Он непре­мен­но отве­тит вам, что про­стран­ствен­ную модель с таки­ми харак­те­ри­сти­ка­ми постро­ить невоз­мож­но. И не по при­чине недо­стат­ка тех­ни­че­ских средств ее выпол­не­ния, а пото­му, что в тре­бо­ва­ни­ях ваше­го зака­за заклю­че­но «логи­че­ское про­ти­во­ре­чие».

И пси­хо­ло­гия, в сво­их поис­ках науч­но­сти дове­рив­ша­я­ся тако­го рода логи­ке, объ­яви­ла, что такие тер­ми­ны, как «Я», «лич­ность», «само­чув­ствие», «само­со­зна­ние», «созна­ние» («созна­ние» тоже, посколь­ку оно может тол­ко­вать­ся и как созна­ние «само­го себя»), сле­ду­ет выме­сти из науч­но­го лек­си­ко­на так же бес­по­щад­но, как она это когда-то сде­ла­ла с тер­ми­на­ми «бог», «абсо­лют­ный дух», «бес­смерт­ная душа», «сво­бод­ная воля» и пр. Что же оста­нет­ся тогда в этом лек­си­коне? Толь­ко «объ­ек­тив­ные тер­ми­ны» типа «ней­рон» или «аксон», элек­тро­хи­ми­че­ские свя­зи-отно­ше­ния меж­ду орга­на­ми тела, опо­сред­ство­ван­ные цепоч­ка­ми нерв­ных свя­зей, и еще тер­ми­ны, выра­жа­ю­щие внеш­ние отно­ше­ния тела инди­ви­да к дру­гим телам, — тер­ми­ны «пове­де­ния». Это был путь бихе­ви­о­риз­ма, кото­рый разом избав­лял от кош­ма­ра «про­ти­во­ре­чий», зата­ен­ных в таких поня­ти­ях, как «само­чув­ствие», «само­со­зна­ние», а сле­до­ва­тель­но, и от поня­тия «лич­ность». Ведь лич­ность по-преж­не­му мыс­ли­лась не ина­че, как «еди­нич­ное само­со­зна­ние» или «еди­нич­ное само­чув­ствие».

Вслед­ствие все­го это­го бихе­ви­о­рист­ская «рево­лю­ция в пси­хо­ло­гии» и мог­ла пока­зать­ся ради­каль­ным пово­ро­том нау­ки «о душе» к бес­ком­про­мисс­но­му мате­ри­а­лиз­му. На самом же деле это была не побе­до­нос­ная рево­лю­ция, а капи­ту­ля­ция нау­ки перед объ­еди­нен­ны­ми сила­ми рели­ги­оз­но-спи­ри­ту­а­ли­сти­че­ской интер­пре­та­ции реаль­ных фак­тов, то есть побе­да иде­а­лиз­ма. Лич­ность, чело­ве­че­ская инди­ви­ду­аль­ность, оче­вид­ней­шим обра­зом наде­лен­ная спо­соб­но­стью само­чув­ствия и не менее бес­спор­ной спо­соб­но­стью совер­шать акты само­на­блю­де­ния — наблю­де­ния над самой собой, над сво­и­ми соб­ствен­ны­ми поступ­ка­ми и сло­ва­ми, — это ведь не спе­ку­ля­тив­ная выдум­ка Декар­та или Фих­те, а факт.

Дру­гой вопрос, поче­му этот факт име­ет место, поче­му лич­ность суще­ству­ет?

Ответ Декар­та — «пото­му, что мыс­лит». Ответ Фих­те и Геге­ля — «пото­му, что обла­да­ет само­со­зна­ни­ем». Это уже не факт, а его тео­ре­ти­че­ская интер­пре­та­ция. Как раз про­тив нее, а не про­тив само­го фак­та обя­за­на высту­пать мате­ри­а­ли­сти­че­ски ори­ен­ти­ро­ван­ная нау­ка. Она же обя­за­на и дать ответ на вопрос, поче­му и как воз­мож­но про­стран­ствен­но-орга­ни­зо­ван­ное тело, обла­да­ю­щее само­чув­стви­ем и само­со­зна­ни­ем — «отно­ше­ни­ем к само­му себе».

Оче­вид­но, про­бле­ма тела, спо­соб­но­го к само­чув­ствию, выхо­дит дале­ко за рам­ки про­бле­мы лич­но­сти чело­ве­ка, за рам­ки пси­хо­ло­гии, и решать ее рано или позд­но при­дет­ся био­ло­гии — это ее спе­ци­фи­че­ская про­бле­ма, ибо само­чув­стви­ем, надо пола­гать, обла­да­ет каж­дое сколь­ко-нибудь раз­ви­тое живот­ное (а вовсе не толь­ко чело­век, как пола­гал Декарт). Само­со­зна­ние же, из непо­сред­ствен­ной само­оче­вид­но­сти кото­ро­го исхо­дят и Декарт, и Фих­те, пред­став­ля­ет собою дей­стви­тель­но спе­ци­фи­че­ски чело­ве­че­ское каче­ство — атри­бут лич­но­сти, и пото­му его ана­лиз цели­ком вхо­дит в сфе­ру инте­ре­сов пси­хо­ло­гии.

Разу­ме­ет­ся, мате­ри­а­лист не име­ет пра­ва при­рав­ни­вать лич­ность к еди­нич­но­му само­со­зна­нию, как то дела­ли Декарт и Фих­те, осо­бен­но в исход­ном пунк­те раз­мыш­ле­ний на этот счет, ибо в таком слу­чае ста­но­вит­ся уже совер­шен­но неиз­беж­ным и дру­гое при­рав­ни­ва­ние: само­со­зна­ние в самом общем виде пред­ста­нет про­сто как само­чув­ствие инди­ви­ду­аль­но­го орга­низ­ма, толь­ко осо­знан­ное и выра­жен­ное сло­веч­ком «Я», не более. Поэто­му вопрос может заклю­чать­ся един­ствен­но в сле­ду­ю­щем: что же имен­но отли­ча­ет чело­ве­че­ское само­чув­ствие (само­чув­ствие чело­ве­че­ско­го орга­низ­ма) от его био­ло­ги­че­ской пред­по­сыл­ки, от «само­чув­ствия вооб­ще».

Но судить о чело­ве­че­ской фор­ме «отно­ше­ния к само­му себе» по фак­там, откры­ва­ю­щим­ся исклю­чи­тель­но в актах само­на­блю­де­ния, само­от­че­та о сво­их соб­ствен­ных состо­я­ни­ях, было бы по мень­шей мере неосмот­ри­тель­но. Ведь само­чув­ствие, а тем более его выра­жен­ное в сло­вах само­со­зна­ние, быва­ет весь­ма неадек­ват­ным. И не нуж­но быть очень уж тон­ким зна­то­ком пси­хо­ло­гии, что­бы понять: реаль­ная лич­ность чело­ве­ка вовсе не сов­па­да­ет с тем, что чело­век о самом себе гово­рит и дума­ет, с само­мне­ни­ем лич­но­сти, с ее осо­знан­ным само­чув­стви­ем, с ее вер­баль­ным само­от­че­том, даже самым искрен­ним.

Для самой лич­но­сти эта раз­ни­ца обна­ру­жи­ва­ет­ся толь­ко через реаль­ное столк­но­ве­ние с дру­гой лич­но­стью (с дру­ги­ми лич­но­стя­ми), кото­рое может носить и коми­че­ский, и дра­ма­ти­че­ский, и даже тра­ги­че­ский харак­тер. Со сто­ро­ны, гла­за­ми дру­го­го чело­ве­ка лич­ность все­гда видит­ся ина­че, чем она вос­при­ни­ма­ет сама себя, через приз­му соб­ствен­ных само­ощу­ще­ний. И дело тут конеч­но же не в наме­рен­ном само­об­мане или в жела­нии пустить пыль в гла­за ближ­не­му. Комич­нее (или тра­гич­нее, смот­ря по обсто­я­тель­ствам) всех оши­ба­ет­ся чаще все­го имен­но носи­тель «чест­но­го само­со­зна­ния», излишне дове­ря­ю­щий сво­е­му непо­сред­ствен­но­му само­чув­ствию.

Вспом­ним воз­вы­шен­но-пате­ти­че­ские речи, кото­рые про­из­но­сит о себе пору­чик Рома­шов из куп­рин­ско­го «Поедин­ка», само­заб­вен­но шага­ю­щий впе­ре­ди неле­по сбив­шей­ся с ноги роты, пока его не отрезв­ля­ет ярост­ный окрик пол­ков­ни­ка, наблю­да­ю­ще­го этот дурац­кий марш со сто­ро­ны. Или трех­стоп­ные ямбы Васи­су­а­лия Лохан­ки­на, тоже, надо пола­гать, искренне выра­жав­шие систе­му его бла­го­род­ных само­чув­ствий, его «еди­нич­но­го само­со­зна­ния».

Реаль­ная лич­ность неред­ко быва­ет вынуж­де­на убеж­дать­ся, что «на самом деле» она совсем не тако­ва, какой сама себя мни­ла, что имен­но в соста­ве (в струк­ту­ре) ее таи­лись такие неодо­ли­мые для нее самой силы, о нали­чии кото­рых она до поры до вре­ме­ни и не подо­зре­ва­ла. И таи­лись они имен­но в соста­ве лич­но­сти, а никак не в ее само­со­зна­нии, не в соста­ве ее пред­став­ле­ния о самой себе. Раз­ве не в этом суть дра­мы Роди­о­на Рас­коль­ни­ко­ва? Или жут­чай­шее отрезв­ле­ние от иллю­зий, пости­га­ю­щее в фина­ле преж­де удач­ли­во­го Рыба­ка из уже упо­ми­нав­ше­го­ся в дан­ной кни­ге филь­ма «Вос­хож­де­ние»?

В свя­зи с этим воз­ни­ка­ет вопрос, тре­бу­ю­щий мате­ри­а­ли­сти­че­ско­го отве­та: в каком виде и где таи­лись эти неве­до­мые герою силы, бес­по­щад­но раз­ве­и­ва­ю­щие его преж­нее само­со­зна­ние, пред­став­ляв­шее собою лишь тра­ги­че­скую иллю­зию лич­но­сти о себе самой? Где, в каком про­стран­стве они пря­та­лись от само­со­зна­ния и от само­чув­ствия инди­ви­да, что­бы вдруг высту­пить перед ним в обра­зе соб­ствен­но­го поступ­ка, неожи­дан­но­го и непред­ви­ден­но­го для него само­го, и в виде его ужас­ных послед­ствий? Несо­мнен­но, внут­ри лич­но­сти, хотя и не внут­ри ее само­со­зна­ния. Где же?

Ста­рая тра­ди­ция, склон­ная усмат­ри­вать поле боя этих сил внут­ри орга­ни­че­ско­го тела инди­ви­да, сра­зу же под­тал­ки­ва­ет к тако­му отве­ту — «в под­со­зна­нии», «в сфе­ре бес­со­зна­тель­но­го». Телес­но (мор­фо­ло­ги­че­ски и функ­ци­о­наль­но) это зна­чит — в струк­ту­рах вза­и­мо­от­но­ше­ний коры и под­кор­ки, а глав­ным обра­зом — в струк­ту­рах древ­ней­ших пла­стов ста­ро­го моз­га, в систе­ме мор­фо­ло­ги­че­ски встро­ен­ных в него инстинк­тов (без­услов­ных рефлек­сов), сово­куп­ность коих и состав­ля­ет буд­то бы ядро лич­но­сти. Тут-то и начи­на­ют искать место­пре­бы­ва­ние того неве­до­мо­го для само­со­зна­ния демо­ни­че­ско­го нача­ла — нача­ла тем­но­го, пер­во­быт­но­го, зата­ив­ше­го­ся во мра­ке, кото­рое все­гда побеж­да­ет в кон­флик­те, тор­же­ствуя над все­ми пре­крас­но­душ­ны­ми иллю­зи­я­ми и кра­си­вы­ми сло­ве­са­ми, созда­ва­е­мы­ми лич­но­стью на свой соб­ствен­ный счет.

Тол­ку­е­мый таким обра­зом кон­фликт лич­но­сти с ее соб­ствен­ным само­со­зна­ни­ем, с ее сло­вес­ным само­от­че­том пред­ста­ет в виде кон­флик­та инди­ви­ду­аль­но-непо­вто­ри­мо­го соче­та­ния одних и тех же инстинк­тов с систе­мой при­жиз­нен­но сфор­ми­ро­ван­ных услов­ных рефлек­сов, сре­ди кото­рых у чело­ве­ка осо­бую роль игра­ют услов­но-кон­вен­ци­аль­ные свя­зи вто­рой сиг­наль­ной систе­мы. Ины­ми сло­ва­ми, в виде веч­но­го неиз­быв­но­го кон­флик­та под­кор­ки и коры, «лич­но­сти как тако­вой» и «лич­но­сти, как и какой она себя мнит».

Ниче­го дру­го­го физио­ло­ги­че­ская (есте­ствен­но­на­уч­ная) интер­пре­та­ция лич­но­сти пред­ло­жить и не может. И если до кон­ца сле­до­вать логи­ке этой пози­ции, при­дет­ся волей-нево­лей все без исклю­че­ния соци­аль­ные кон­флик­ты объ­яс­нять врож­ден­ным (мор­фо­ло­ги­че­ски-гене­ти­че­ски встро­ен­ным) устрой­ством моз­га инди­ви­дов. Типич­ные соци­аль­ные кон­флик­ты — типич­ным для всех инди­ви­дов инва­ри­ант­но-видо­вым устрой­ством моз­га каж­до­го инди­ви­да, а сугу­бо лич­ност­ные фор­мы их — непо­вто­ри­мо-инди­ви­ду­аль­ны­ми вари­а­ци­я­ми это­го устрой­ства.

Так и воз­ни­ка­ют пси­хо­фи­зио­ло­ги­че­ские кон­цеп­ции, выда­ю­щие физио­ло­ги­че­скую про­ек­цию ост­рых соци­аль­ных кон­флик­тов XX сто­ле­тия за при­чи­ну этих кон­флик­тов, за их «науч­но-мате­ри­а­ли­сти­че­ски обна­ру­жи­ва­е­мый источ­ник», а сами кон­флик­ты — за про­ек­цию пси­хо­фи­зио­ло­гии (точ­нее, про­сто физио­ло­гии нерв­ной дея­тель­но­сти) на экран внеш­них вза­и­мо­от­но­ше­ний меж­ду людь­ми.

Соглас­но одной из подоб­ных кон­цеп­ций (А. Кес­тлер), все кол­ли­зии совре­мен­ной идео­ло­ги­че­ской, поли­ти­че­ской и воен­ной борь­бы меж­ду обще­ствен­ны­ми сила­ми объ­яс­ня­ют­ся тем обсто­я­тель­ством, что в каж­дый чело­ве­че­ский мозг гене­ти­че­ски (мор­фо­ло­ги­че­ски) встро­е­на шизо­фре­ния, пара­нойя. При­ро­да совер­ши­ла тра­ги­че­скую ошиб­ку при кон­стру­и­ро­ва­нии основ­ных ней­ро­ди­на­ми­че­ских струк­тур моз­га, и осо­бен­но систе­мы ней­ро­ди­на­ми­че­ских свя­зей меж­ду корой и под­кор­кой, меж­ду новым и ста­рым моз­гом. В послед­ний яко­бы мор­фо­ло­ги­че­ски (телес­но, мате­ри­аль­но, веще­ствен­но) встро­е­ны все могу­чие, непод­власт­ные созна­нию и само­со­зна­нию силы — инстинк­ты, импуль­сив­но опре­де­ля­ю­щие основ­ные жела­ния, устрем­ле­ния, стра­сти чело­ве­ка. Они и давят «сни­зу» на кору с ее вто­рой сиг­наль­ной систе­мой, пре­вра­щая послед­нюю в тех­ни­че­ский орган сво­е­го осу­ществ­ле­ния, сво­е­го выпол­не­ния в сло­вах и в дей­стви­ях, в зна­ко­вых систе­мах и в тех­ни­че­ских сред­ствах их реа­ли­за­ции (в ЭВМ, в меж­кон­ти­нен­таль­ных раке­тах, в авто­ма­ти­зи­ро­ван­ных поточ­ных лини­ях без­душ­но-машин­но­го про­из­вод­ства вещей и т. д. и т. п.). Шизо­фре­ни­че­ски устро­ен­ный мозг и стро­ит соот­вет­ству­ю­щий себе внеш­ний мир: шизо­фре­ни­че­ски орга­ни­зо­ван­ную систе­му вза­им­ных отно­ше­ний меж­ду инди­ви­да­ми, меж­ду их груп­па­ми, застав­ляя этих инди­ви­дов объ­еди­нять­ся в клас­сы, в нации, в бло­ки, сле­по враж­ду­ю­щие меж­ду собою. Отсю­да все — и Освен­цим, и Хиро­си­ма, и сры­вы пере­го­во­ров о разору­же­нии, и нескон­ча­е­мые идео­ло­ги­че­ские схват­ки, и даже семей­ные неуря­ди­цы.

Таков логи­че­ский финал кон­цеп­ции, во что бы то ни ста­ло жела­ю­щей усмот­реть реаль­ность лич­но­сти внут­ри орга­ни­че­ско­го тела инди­ви­да, в сово­куп­но­сти внут­рен­них орга­нов это­го тела и их функ­ций (то есть в мор­фо­фи­зио­ло­гии), а все внеш­ние, вне это­го тела завя­зы­ва­ю­щи­е­ся отно­ше­ния к дру­гим инди­ви­дам и вещам тол­ко­вать как вне лич­но­сти про­яв­ля­ю­ще­е­ся внут­рен­нее ее досто­я­ние, как внеш­ние обна­ру­же­ния и про­яв­ле­ния ее «внут­рен­ней струк­ту­ры».

В каком пространстве существует личность?

…Чело­век сна­ча­ла смот­рит­ся, как в зер­ка­ло в дру­го­го чело­ве­ка. Лишь отне­сясь к чело­ве­ку Пав­лу как к себе подоб­но­му, чело­век Петр начи­на­ет отно­сить­ся к само­му себе как к чело­ве­ку. Вме­сте с тем и Павел как тако­вой, во всей его пав­лов­ской телес­но­сти, ста­но­вит­ся для него фор­мой про­яв­ле­ния рода «чело­век».

К. Маркс

Фило­соф-мате­ри­а­лист, пони­ма­ю­щий «телес­ность» лич­но­сти не столь узко, видя­щий ее преж­де все­го в сово­куп­но­сти (в «ансам­бле») пред­мет­ных, веще­ствен­но-ося­за­е­мых отно­ше­ний дан­но­го инди­ви­да к дру­го­му инди­ви­ду (к дру­гим инди­ви­дам), опо­сред­ство­ван­ных через создан­ные и созда­ва­е­мые их тру­дом вещи, точ­нее, через дей­ствия с эти­ми веща­ми (к чис­лу кото­рых отно­сят­ся и сло­ва есте­ствен­но­го язы­ка), будет искать раз­гад­ку «струк­ту­ры лич­но­сти» в про­стран­стве вне орга­ни­че­ско­го тела инди­ви­да и имен­но поэто­му, как ни пара­док­саль­но, — во внут­рен­нем про­стран­стве лич­но­сти. В том самом про­стран­стве, в кото­ром сна­ча­ла воз­ни­ка­ет чело­ве­че­ское отно­ше­ние к дру­го­му инди­ви­ду (имен­но как реаль­ное, чув­ствен­но-пред­мет­ное, веще­ствен­но-ося­за­е­мое отно­ше­ние), кото­рое «внут­ри» тела чело­ве­ка никак зало­же­но не было, что­бы затем — вслед­ствие вза­им­но­го харак­те­ра это­го отно­ше­ния — пре­вра­тить­ся в то самое «отно­ше­ние к само­му себе», опо­сред­ство­ван­ное через отно­ше­ние «к дру­го­му», кото­рое и состав­ля­ет суть лич­ност­ной  спе­ци­фи­че­ски чело­ве­че­ской– при­ро­ды инди­ви­да.

Лич­ность поэто­му и рож­да­ет­ся, воз­ни­ка­ет (а не про­яв­ля­ет­ся!) в про­стран­стве реаль­но­го вза­и­мо­дей­ствия по мень­шей мере, двух инди­ви­дов, свя­зан­ных меж­ду собой через вещи и веще­ствен­но-телес­ные дей­ствия с ними.

Отно­ше­ние, в кото­ром нахо­дят­ся дан­ные инди­ви­ды (Петр и Павел — вос­поль­зу­ем­ся при­ме­ром из при­во­ди­мо­го выше выска­зы­ва­ния К. Марк­са), — это имен­но пред­мет­но-телес­ное, во внеш­нем про­стран­стве осу­ществ­ля­ю­ще­е­ся отно­ше­ние, сна­ча­ла актив­ное со сто­ро­ны взрос­ло­го Пав­ла и совер­шен­но пас­сив­ное со сто­ро­ны ново­рож­ден­но­го Пет­ра, а затем, по мере чело­ве­че­ско­го повзрос­ле­ния Пет­ра, ста­но­вя­ще­е­ся вза­им­но актив­ным и лишь постоль­ку лич­ност­но-чело­ве­че­ским и с его сто­ро­ны, а не толь­ко со сто­ро­ны его вос­пи­та­те­ля. Это имен­но реаль­ное отно­ше­ние, отно­ше­ние дву­сто­ронне-актив­ное, а не «отно­ше­ние», как и каким оно пред­став­ле­но в систе­ме само­чув­ствий и само­мне­ний одно­го из участ­ни­ков это­го диа­ло­ги­че­ско­го вза­и­мо­дей­ствия, будь то Петр или Павел.

Петр может отно­си­тель­но реаль­но­го сво­е­го отно­ше­ния к Пав­лу иметь пред­став­ле­ние и наив­но-мла­ден­че­ское, и уче­но-схо­ла­сти­че­ское; соот­вет­ствен­но неадек­ват­ным будет и его «отно­ше­ние к само­му себе», то есть реаль­ное отно­ше­ние, как и каким оно пред­став­ле­но в систе­ме его само­чув­ствия и само­мне­ния. Отсю­да-то и воз­ни­ка­ет самая воз­мож­ность несо­от­вет­ствия меж­ду реаль­ной лич­но­стью и ее само­чув­стви­ем-само­мне­ни­ем. Это про­ис­хо­дит имен­но из диа­лек­ти­че­ско­го ковар­ства так назы­ва­е­мых «рефлек­тив­ных отно­ше­ний», «соот­но­си­тель­ных опре­де­лен­но­стей». Дан­ный чело­век лишь пото­му «король», при­во­дит при­мер К. Маркс, что дру­гие люди отно­сят­ся к нему как «под­дан­ные». Меж­ду тем сами они счи­та­ют себя «под­дан­ны­ми» пото­му, что он — «король».

Если же иссле­до­вать это реаль­ное отно­ше­ние даль­ше, то полу­чит­ся, что они не толь­ко сами так дума­ют, а и «коро­лю» это мне­ние о сво­ей пер­соне вну­ша­ют. В ито­ге и «под­дан­ные», и «король» име­ют о самих себе одно лож­ное пред­став­ле­ние на дво­их, отно­сят­ся «к самим себе» в сво­ем само­чув­ствии и само­со­зна­нии совсем не так, как они отно­сят­ся и к себе самим, и к дру­гим на самом деле.

Диа­лек­ти­че­ское ковар­ство «рефлек­сив­но­сти» отно­ше­ний чело­ве­ка к чело­ве­ку и при­да­ва­ло во все века види­мость прав­до­по­до­бия тем тео­ри­ям, в кото­рых эти соци­аль­ные (исто­ри­че­ски воз­ник­шие и пото­му исто­ри­че­ски пре­хо­дя­щие) фор­мы отно­ше­ний изоб­ра­жа­лись как «есте­ствен­ные», как соот­вет­ству­ю­щие «врож­ден­ной» при­ро­де чело­ве­че­ских тел, дан­ны­ми отно­ше­ни­я­ми свя­зан­ных, то есть как отно­ше­ния по сво­е­му гене­зи­су чисто био­ло­ги­че­ские.

Так, имен­но «телу коро­ля» (его «голу­бой» кро­ви, или, выра­жа­ясь язы­ком «совре­мен­ной нау­ки», осо­бо тон­кой струк­ту­ре тех дез­ок­си­ри­бо­ну­кле­и­но­вых цепо­чек-моле­кул, в коих зако­ди­ро­ва­на про­грам­ма фор­ми­ро­ва­ния всех орга­нов его тела, вклю­чая, разу­ме­ет­ся, и мозг) и при­пи­сы­ва­лась роль глу­бо­чай­ше все­мо­гу­щей есте­ствен­но-при­род­ной при­чи­ны того обсто­я­тель­ства, что он — «король». И дру­гие — его «под­дан­ные» — обя­за­ны отно­сить­ся к нему как к «коро­лю», а к себе соот­вет­ствен­но как к «под­дан­ным», ибо тако­вы они по рож­де­нию, «от при­ро­ды». И у «под­дан­ных» на роду напи­са­но («зако­ди­ро­ва­но в гене­ти­че­ской про­грам­ме»), как имен­но они долж­ны себя вести в при­сут­ствии «коро­ля» и даже толь­ко при упо­ми­на­нии его име­ни или титу­ла. Спо­соб их пове­де­ния (то есть реаль­ный спо­соб их отно­ше­ния к «коро­лю» и к себе) пред­опре­де­лен при­ро­дой, и тут уж ниче­го не поде­ла­ешь. А в ито­ге «король» и «под­дан­ный» обре­та­ют соот­вет­ству­ю­щее непо­сред­ствен­ное само­чув­ствие: один чув­ству­ет себя «коро­лем», а дру­гой — «его вер­ным под­дан­ным»; каж­дый из них чув­ству­ет себя и пото­му созна­ет себя имен­но таким, каким он на самом-то деле (орга­ни­че­ски) не явля­ет­ся. Ина­че гово­ря, в ито­ге на обо­их полю­сах отно­ше­ния воз­ни­ка­ет оди­на­ко­во лож­ное «еди­нич­ное само­со­зна­ние».

Да как же это­му лож­но­му само­со­зна­нию не появить­ся и затем не пре­вра­тить­ся в весь­ма устой­чи­вый и орга­ни­зо­ван­ный ком­плекс «субъ­ек­тив­ных состо­я­ний», фик­си­ро­ван­ный даже физио­ло­ги­че­ски, если инди­вид, испол­ня­ю­щий «роль коро­ля», еже­днев­но и еже­час­но, с утра до вече­ра, вынуж­ден осу­ществ­лять телес­но-физи­че­ские дей­ствия, тре­бу­е­мые риту­а­лом? Если он изо дня в день дол­жен «вжи­вать­ся в роль» тем самым «мето­дом физи­че­ских дей­ствий», кото­рый чело­ве­че­ство изоб­ре­ло задол­го до К.С. Ста­ни­слав­ско­го, и при­том все­рьез, так как в гран­ди­оз­ном спек­так­ле с его уча­сти­ем голо­вы рубят не пона­рош­ку? На этой поч­ве и воз­ни­ка­ют (отнюдь не толь­ко в коро­лев­ских голо­вах) все те дале­ко не наив­ные иллю­зии само­со­зна­ния, кото­рые в прин­ци­пе непре­одо­ли­мы для мето­да интро­спек­ции — для само­го вни­ма­тель­но­го вслу­ши­ва­ния в систе­му соб­ствен­ных само­чув­ствий и их осо­зна­ния, выра­жа­е­мо­го в сло­вес­ном само­от­че­те.

Когда инди­вид настоль­ко срас­та­ет­ся с той ролью, кото­рую он обре­чен играть внут­ри извест­ной систе­мы вза­и­мо­от­но­ше­ний с дру­ги­ми инди­ви­да­ми, с той спе­ци­фи­че­ской функ­ци­ей, кото­рая ему «пору­че­на» в соста­ве «ансам­бля» (кон­крет­но-локаль­ной систе­мы соци­аль­ных отно­ше­ний), он, само собой понят­но, посто­ян­но тре­ни­ру­ет имен­но те орга­ны сво­е­го тела, кото­рые физио­ло­ги­че­ски обес­пе­чи­ва­ют испол­не­ние его спе­ци­фи­че­ских соци­аль­ных функ­ций и преж­де все­го необ­хо­ди­мы для их испол­не­ния. Эти орга­ны, есте­ствен­но, и раз­ви­ва­ют­ся гораз­до более интен­сив­но, неже­ли дру­гие, и в ито­ге даже внеш­ний облик инди­ви­да начи­на­ет крас­но­ре­чи­во сви­де­тель­ство­вать о том, что он в жиз­ни дела­ет. Речь идет отнюдь не толь­ко о таких сра­зу же бро­са­ю­щих­ся в гла­за раз­ли­чи­ях, как, ска­жем, гипер­тро­фи­ро­ван­ная муску­ла­ту­ра гире­ви­ка-тяже­ло­ве­са или суту­ло­ва­тость бух­гал­те­ра-кан­це­ля­ри­ста. Опыт­ный физио­но­мист заме­тит и оце­нит раз­ли­чия куда более тон­кие.

«Толь­ко поверх­ност­ный чело­век не судит по внеш­но­сти», — глу­бо­кую пси­хо­ло­ги­че­скую прав­ду это­го иро­ни­че­ско­го пара­док­са Оска­ра Уайль­да живо пости­га­ешь перед шедев­ра­ми порт­рет­ной живо­пи­си, перед полот­на­ми Репи­на и Велас­ке­са, Рем­бранд­та и Серо­ва — худож­ни­ков, умев­ших раз­гля­деть сквозь внеш­ность инди­ви­да те чер­ты его лич­но­сти, кото­рые он ста­ра­ет­ся скрыть даже от само­го себя.

И как бы иро­ни­че­ски ни отно­сить­ся к «физио­но­ми­сти­ке», нель­зя отри­цать, что спо­соб­но­стью «судить по внеш­но­сти» дол­жен обла­дать каж­дый насто­я­щий худож­ник, каж­дый боль­шой писа­тель, каж­дый актер, режис­сер или скуль­птор. И судить имен­но о струк­ту­ре лич­но­сти инди­ви­да, а не о том, за что этот инди­вид хочет себя выдать, не о том, чем тот себя мнит и жела­ет казать­ся в гла­зах дру­гих. Уго­ждать само­мне­нию заказ­чи­ка ста­ра­ет­ся лишь пло­хой худож­ник. Насто­я­щий худож­ник все­гда счи­тал такое уго­жде­ние низо­стью, пре­да­тель­ством по отно­ше­нию к искус­ству, каки­ми бы кра­си­вы­ми сло­ва­ми оно ни оправ­ды­ва­лось.

Имен­но поэто­му насто­я­щее, боль­шое искус­ство все­гда состо­я­ло в близ­ком род­стве с насто­я­щей, под­лин­но мате­ри­а­ли­сти­че­ской пси­хо­ло­ги­ей (с нау­кой о зако­но­мер­но­стях ста­нов­ле­ния лич­но­сти). Даже в тех слу­ча­ях, когда оно ори­ен­ти­ро­ва­лось на рели­ги­оз­но-мисти­че­ские пред­став­ле­ния о «душе», фор­ми­ру­ю­щей тело и управ­ля­ю­щей им. Но это­го никак нель­зя ска­зать о тех пред­ста­ви­те­лях физио­ло­гии, кото­рые под фла­гом «науч­но­го» объ­яс­не­ния лич­но­сти истол­ко­вы­ва­ли ее нату­ра­ли­сти­че­ски, выво­дя из врож­ден­ных осо­бен­но­стей мор­фо­ло­гии и физио­ло­гии тела инди­ви­да, из свое­об­ра­зия его «цере­браль­ных струк­тур». Имен­но поэто­му насто­я­щие худож­ни­ки с гораз­до боль­шим пра­вом могут быть назва­ны пси­хо­ло­га­ми, чем, ска­жем, неко­то­рые даже выда­ю­щи­е­ся физио­ло­ги. Гени­аль­ный физио­лог сплошь и рядом может быть сла­бым пси­хо­ло­гом, но пло­хой пси­хо­лог нико­гда не бывал и не мог быть не толь­ко гени­аль­ным, но и про­сто хоро­шим худож­ни­ком.

А при­чи­на это­го про­ста: лич­ность, оди­на­ко­во инте­ре­су­ю­щая и пси­хо­ло­гию как нау­ку, и насто­я­щее искус­ство, — чисто соци­аль­ное, а вовсе не есте­ствен­но-при­род­ное обра­зо­ва­ние; что­бы понять, как она обра­зу­ет­ся (воз­ни­ка­ет, раз­ви­ва­ет­ся и телес­но выра­жа­ет себя), нуж­но иссле­до­вать собы­тия, совер­ша­ю­щи­е­ся не внут­ри орга­ни­ки инди­ви­да, а в «про­стран­стве» обще­ствен­ных отно­ше­ний, в соци­аль­но детер­ми­ни­ро­ван­ных его дея­ни­ях. Физио­лог же, в отли­чие от под­лин­но­го худож­ни­ка, зача­стую оста­ет­ся пре­дель­но наив­ным в отно­ше­нии вещей и собы­тий, нахо­дя­щих­ся за пре­де­ла­ми череп­ной короб­ки, за пре­де­ла­ми орга­ни­че­ско­го тела инди­ви­да, и пото­му лег­ко попа­да­ет в плен поверх­ност­ных пред­став­ле­ний о сути пси­хи­ки и лич­но­сти.

При­ме­ром в этом отно­ше­нии может слу­жить вывод И.П. Пав­ло­ва, тру­ды кото­ро­го соста­ви­ли, как извест­но, целую эпо­ху в физио­ло­гии выс­шей нерв­ной дея­тель­но­сти, о том, что чело­ве­че­ская жизнь, раз­ви­тие чело­ве­че­ской куль­ту­ры есть не что иное, как варьи­ру­ю­щи­е­ся про­яв­ле­ния набо­ра одних и тех же все­мо­гу­щих «инстинк­тов», одних и тех же борю­щих­ся меж­ду собою «без­услов­ных рефлек­сов», в част­но­сти неко­е­го «рефлек­са кол­лек­ци­о­ни­ро­ва­ния». А вот ход рас­суж­де­ний, кото­рый при­вел к тако­му выво­ду: «Как извест­но, кол­лек­ци­о­нер­ство суще­ству­ет и у живот­ных… Беря кол­лек­ци­о­нер­ство во всем его объ­е­ме, нель­зя не быть пора­жен­ным фак­том, что со стра­стью кол­лек­ци­о­ни­ру­ют­ся часто совер­шен­но пустые, ничтож­ные вещи, кото­рые реши­тель­но не пред­став­ля­ют ника­кой цен­но­сти ни с какой дру­гой точ­ки зре­ния, кро­ме един­ствен­ной, кол­лек­ци­о­нер­ской, как пункт вле­че­ния»[3].

Быва­ет, конеч­но, и такое. Какой марк­сист ста­нет это отри­цать? Но в дан­ном слу­чае под «пустой и ничтож­ной вещью, не име­ю­щей ника­кой цен­но­сти ни с какой точ­ки зре­ния», автор под­ра­зу­ме­вал день­ги, ни боль­ше ни мень­ше: «Раз­ве мы не чита­ем часто в газе­тах о скуп­цах — кол­лек­ци­о­не­рах денег, о том, что они сре­ди денег уми­ра­ют оди­но­ки­ми, в гря­зи, холо­де и голо­де, нена­ви­ди­мые и пре­зи­ра­е­мые их окру­жа­ю­щи­ми и даже близ­ки­ми? Сопо­став­ляя все это, необ­хо­ди­мо прий­ти к заклю­че­нию, что это есть тем­ное, пер­вич­ное, неодо­ли­мое вле­че­ние, инстинкт, или рефлекс»[4].

Вот к чему при­во­дит логи­ка нату­ра­ли­сти­че­ско­го объ­яс­не­ния соци­аль­ных по сво­е­му про­ис­хож­де­нию и сути фено­ме­нов, спо­соб­ная окол­до­вать и дез­ори­ен­ти­ро­вать интел­лект даже тако­го мас­шта­ба, наце­ли­вая его могу­чую силу на поиск в заве­до­мо лож­ном направ­ле­нии.

Плюш­кин и Гобсек — урод­ли­вые порож­де­ния мира част­ной соб­ствен­но­сти. Пото­му-то о них (вер­нее, лич­но­стях подоб­но­го типа) мож­но читать даже в газе­тах, а не толь­ко в сочи­не­ни­ях Гого­ля и Баль­за­ка, где они были не про­сто опи­са­ны, но и про­ана­ли­зи­ро­ва­ны как типич­ные (и тем самым необ­хо­ди­мые) фигу­ры «ансам­бля» инди­ви­дов, свя­зан­ных меж­ду собой отно­ше­ни­я­ми част­ной соб­ствен­но­сти, товар­но-денеж­ны­ми отно­ше­ни­я­ми. Гоголь и Баль­зак раз­га­да­ли и рас­кры­ли миру сек­рет рож­де­ния и раз­ви­тия лич­но­сти это­го типа. «Чело­ве­че­ская коме­дия» и «Мерт­вые души» пока­за­ли, что в Гобсе­ке и Плюш­кине нет ров­но ниче­го зага­доч­но­го и мисти­че­ско­го. Их пси­хо­ло­гия была худо­же­ствен­но точ­но объ­яс­не­на имен­но пото­му, что это объ­яс­не­ние про­из­во­ди­лось как тща­тель­ный ана­лиз тех фак­ти­че­ских отно­ше­ний меж­ду инди­ви­да­ми, того «ансам­бля» их вза­и­мо­от­но­ше­ний, кото­рые с необ­хо­ди­мо­стью рож­да­ют и сти­му­ли­ру­ют лич­ность совер­шен­но опре­де­лен­но­го типа, фор­ми­руя даже внеш­ний облик, даже «сухо­па­рые, как у оле­ня, ноги», на кото­рых ростов­щик весь день бега­ет по Пари­жу.

И если такой ана­лиз пока­жет­ся кому-то лишь «дона­уч­ным», «нена­уч­ным», «бел­ле­три­сти­че­ским» опи­са­ни­ем лич­но­сти, то это сви­де­тель­ству­ет лишь о том, что свое пред­став­ле­ние о пси­хо­ло­гии этот кто-то почерп­нул из дале­ко не луч­ших источ­ни­ков — из «пси­хо­ло­гии», создан­ной на базе интро­спек­ци­о­низ­ма, то есть на базе дей­стви­тель­но бел­ле­три­сти­че­ско­го (в пло­хом смыс­ле это­го сло­ва) опи­са­ния «пси­хи­че­ских фено­ме­нов», без малей­ше­го наме­ка на иссле­до­ва­ние того фак­ти­че­ско­го про­цес­са, кото­рый эти фено­ме­ны про­из­вел на свет божий.

Само собой понят­но, что если о пси­хо­ло­гии иметь такое пред­став­ле­ние, то раз­гад­ку тай­ны про­ис­хож­де­ния лич­но­сти типа Гобсе­ка или Плюш­ки­на при­дет­ся отыс­ки­вать совсем не там, где иска­ли ее Баль­зак и Гоголь, — не в «ана­то­мии и физио­ло­гии» обще­ствен­но­го орга­низ­ма, созда­ю­ще­го необ­хо­ди­мые для сво­е­го функ­ци­о­ни­ро­ва­ния живые «орга­ны», а в ана­то­мии и физио­ло­гии орга­ни­че­ско­го тела Плюш­ки­на, Гобсе­ка и им подоб­ных, в стро­жай­шем отвле­че­нии от всех «внеш­них» фак­то­ров, усло­вий и отно­ше­ний их к дру­гим инди­ви­дам, рав­но как и этих инди­ви­дов к ним.

Дви­га­ясь в рус­ле этой логи­ки, мож­но дой­ти до откро­вен­но реак­ци­он­ных вымыс­лов идео­ло­ги­че­ско­го поряд­ка, вро­де рас­про­стра­нен­ных сре­ди бур­жу­аз­ных иссле­до­ва­те­лей утвер­жде­ний о нали­чии у чело­ве­ка таких врож­ден­ных, гене­ти­че­ски запро­грам­ми­ро­ван­ных инстинк­тов, как «инстинкт агрес­сии», «инстинкт вла­сти» (над ближ­ни­ми), «инстинкт соб­ствен­но­сти» (разу­ме­ет­ся, част­ной соб­ствен­но­сти), «инстинкт» при­над­леж­но­сти к узкой соци­аль­ной груп­пе, враж­деб­но про­ти­во­сто­я­щей дру­гим таким же груп­пам (кла­нам, пар­ти­ям, наци­ям, бло­кам и т. п.), вплоть до «инстинк­та» иерар­хи­че­ской орга­ни­за­ции «чело­ве­че­ско­го ста­да».

Ничуть не менее реак­ци­он­ную идео­ло­ги­че­скую роль игра­ют и при­пи­сы­ва­е­мые чело­ве­ку «бла­го­род­ные» инстинк­ты, такие, как гене­ти­че­ски насле­ду­е­мый «инстинкт аль­тру­из­ма» (люб­ви к ближ­не­му), «инстинкт твор­че­ства» и «само­от­вер­жен­но­сти» и др. Ника­кой гра­ни­цы выду­мы­ва­нию все новых и новых «инстинк­тов» логи­ка нату­ра­ли­сти­че­ско­го объ­яс­не­ния соци­аль­ных фено­ме­нов не ста­вит и не может поста­вить. А роль соци­аль­ной «сре­ды» при таком объ­яс­не­нии лич­но­сти сво­дит­ся лишь к тому, что она одним «инстинк­там» меша­ет про­явить­ся в пол­ную силу, а дру­гим — спо­соб­ству­ет. Вот и все, что оста­ет­ся на долю «соци­аль­ных фак­то­ров».

Нас могут спро­сить, был ли смысл, кри­ти­куя нату­ра­ли­сти­че­ский под­ход к объ­яс­не­нию чело­ве­че­ской пси­хи­ки, лич­но­сти, упо­ми­нать о пози­ции в этом вопро­се вели­ко­го физио­ло­га И.П. Пав­ло­ва, кото­рый не был, да и не мог быть доста­точ­но ком­пе­тент­ным в обла­сти пси­хо­ло­гии уже хотя бы пото­му, что был зна­ком лишь с ее интро­спек­ци­о­нист­ским направ­ле­ни­ем, неспо­соб­ным пред­ло­жить дей­стви­тель­но науч­ных ори­ен­ти­ров в реше­нии про­бле­мы лич­но­сти. Не разум­нее ли было сосре­до­то­чить кри­ти­че­ское вни­ма­ние на таких совре­мен­ных образ­цах гру­бо нату­ра­ли­сти­че­ской апо­ло­ге­ти­ки налич­ных соци­аль­ных отно­ше­ний, как, ска­жем, тео­рии бихе­ви­о­ри­стов, фрей­ди­стов, неофрей­ди­стов и откро­вен­ных раси­стов?

Мы и упо­мя­ну­ли об И.П. Пав­ло­ве имен­но затем, что­бы лишить их воз­мож­но­сти бес­пре­пят­ствен­но ссы­лать­ся на его авто­ри­тет там, где речь захо­дит о вещах, отно­ше­ния к физио­ло­гии не име­ю­щих, а имен­но — об отно­ше­ни­ях чело­ве­ка к чело­ве­ку, о про­бле­мах, завя­зы­ва­ю­щих­ся (а пото­му и раз­вя­зы­ва­е­мых) в сфе­ре эко­но­ми­ки, в сфе­ре нрав­ствен­но­сти, в сфе­ре поли­ти­ки, в сфе­ре чело­ве­че­ской пси­хо­ло­гии, то есть в сфе­рах, где самый ком­пе­тент­ный физио­лог роль науч­но­го авто­ри­те­та играть не может.

Кро­ме того, нам хоте­лось под­черк­нуть, что любая попыт­ка физио­ло­го-био­ло­ги­че­ски интер­пре­ти­ро­вать лич­ность еще нико­го нико­гда и нигде не при­во­ди­ла к ино­му резуль­та­ту, чем нату­ра­ли­сти­че­ская апо­ло­ге­ти­ка налич­ной соци­аль­но-исто­ри­че­ской фор­мы вза­им­ных отно­ше­ний чело­ве­ка к чело­ве­ку («чело­ве­ка к само­му себе»), то есть налич­ной фор­мы раз­де­ле­ния тру­да (а ста­ло быть, и дея­тель­ных спо­соб­но­стей) меж­ду инди­ви­да­ми, дела­ю­щей каж­до­го из них как раз такой лич­но­стью, кото­рая «нуж­на» и «зада­на» суще­ству­ю­щей систе­мой раз­де­ле­ния тру­да: одно­го — лич­но­стью раб­ско­го типа, дру­го­го — лич­но­стью «сво­бод­но­го»; одно­го — «коро­лем», дру­го­го — его «под­дан­ным».

Логи­ка, застав­ля­ю­щая искать «объ­ек­тив­ное осно­ва­ние» для соци­аль­ных раз­ли­чий меж­ду людь­ми в раз­ли­чи­ях их врож­ден­ной ана­то­мо-физио­ло­ги­че­ской орга­ни­за­ции, ока­зы­ва­ет­ся осо­бен­но живу­чей при­ме­ни­тель­но к фак­там совре­мен­ной жиз­ни, к налич­ной ста­дии раз­де­ле­ния обще­ствен­но­го тру­да и соот­вет­ству­ю­ще­му ее нуж­дам раз­де­ле­нию спо­соб­но­стей меж­ду инди­ви­да­ми. Рас­суж­де­ния при этом стро­ят­ся так: чле­не­ние на клас­сы «капи­та­ли­стов» и «наем­ных рабо­чих» еще мож­но объ­яс­нить по логи­ке «чисто социо­ло­ги­че­ско­го» мыш­ле­ния, а вот как объ­яс­нить в духе той же логи­ки раз­де­ле­ние людей на «талант­ли­вых твор­че­ских инди­ви­дов» и «без­дар­ных репро­дук­ти­вов»? Соци­аль­ный строй отно­ше­ний чело­ве­ка к чело­ве­ку тут вро­де бы ни при чем. Зна­чит, при­дет­ся при­ни­мать в рас­чет есте­ствен­но-при­род­ные, врож­ден­ные раз­ли­чия меж­ду инди­ви­да­ми. В таких слу­ча­ях обыч­но из ста­тьи в ста­тью, из кни­ги в кни­гу повто­ря­ет­ся один и тот же аргу­мент: «соци­аль­ная сре­да» оди­на­ко­ва, а какие раз­ные полу­ча­ют­ся люди. Из одно­го полу­ча­ет­ся Плюш­кин, из дру­го­го — Нозд­рев, из тре­тье­го — Мани­лов. Из одно­го — Пла­тон, из дру­го­го — Демо­крит. Из одно­го — Моцарт, из дру­го­го — Салье­ри. Где же искать при­чи­ну этих раз­ли­чий? Не ина­че как в генах, в осо­бен­но­стях мор­фо­ло­гии моз­га.

Оши­боч­ность подоб­но­го рас­суж­де­ния заклю­ча­ет­ся в том, что соци­аль­ный строй («сре­да») пони­ма­ет­ся здесь крайне абстракт­но (а пото­му и лож­но) как некий вне инди­ви­дов нахо­дя­щий­ся без­лич­ный меха­низм, как гигант­ский штамп, норо­вя­щий впе­ча­тать в каж­дый «мозг» одну и ту же пси­хи­че­скую схе­му. Если бы дело обсто­я­ло дей­стви­тель­но так, то в био­ло­ги­че­ской неоди­на­ко­во­сти моз­гов при­шлось бы видеть един­ствен­ную при­чи­ну того обсто­я­тель­ства, что «отпе­чат­ки» соци­аль­но­го штам­па каж­дый раз полу­ча­ют­ся раз­ные, варьи­ру­ю­щи­е­ся. Но «сре­да», о кото­рой идет речь, иная. Это все­гда кон­крет­ная сово­куп­ность вза­и­мо­от­но­ше­ний меж­ду реаль­ны­ми инди­ви­да­ми, мно­го­об­раз­но рас­чле­нен­ная внут­ри себя, и не толь­ко на основ­ные — клас­со­вые — про­ти­во­по­лож­но­сти, но и на дру­гие бес­ко­неч­но раз­но­об­раз­ные узлы и зве­нья, на локаль­ные «ансам­бли» внут­ри этих основ­ных про­ти­во­по­лож­но­стей, вплоть до такой ячей­ки, как семья с ее «внут­рен­ни­ми» отно­ше­ни­я­ми меж­ду инди­ви­да­ми, в чем-то все­гда очень схо­жая, а в чем-то совсем несхо­жая с дру­гой такой же семьей. Да и внут­ри семьи вза­и­мо­от­но­ше­ния меж­ду состав­ля­ю­щи­ми ее инди­ви­да­ми тоже со вре­ме­нем меня­ют­ся, и ино­гда очень быст­ро — иной раз в тече­ние часов и даже счи­тан­ных минут.

При таком пони­ма­нии «сре­ды» аргу­мент об ее «оди­на­ко­во­сти» уже не выгля­дит столь убе­ди­тель­ным и оче­вид­ным, каким он кажет­ся сто­рон­ни­кам мор­фо­фи­зио­ло­ги­че­ско­го тол­ко­ва­ния раз­ли­чий меж­ду людь­ми. Такое пони­ма­ние «сре­ды» воз­ник­но­ве­ния и раз­ви­тия лич­но­сти исклю­ча­ет одно­сто­рон­ний социо­ло­гизм и не остав­ля­ет лазей­ки для физио­ло­ги­че­ской интер­пре­та­ции лич­но­сти, для без­вы­ход­но­го дуа­лиз­ма тако­го ее тол­ко­ва­ния, кото­рое обре­ка­ет пси­хо­ло­гию на оппор­ту­ни­сти­че­ские шата­ния меж­ду Марк­сом и Фрей­дом, меж­ду мате­ри­а­лиз­мом и псев­до­ма­те­ри­а­лиз­мом, а точ­нее, меж­ду мате­ри­а­лиз­мом и физио­ло­ги­че­ским иде­а­лиз­мом, рядя­щим­ся под мате­ри­а­лизм.

Подоб­ное тол­ко­ва­ние лич­но­сти ори­ен­ти­ру­ет мыш­ле­ние на пол­ную нераз­бе­ри­ху и в вопро­се о том, какие имен­но инди­ви­ду­аль­ные осо­бен­но­сти чело­ве­ка отно­сят­ся к харак­те­ри­сти­кам его лич­но­сти, а какие не име­ют к ней отно­ше­ния, посколь­ку совер­шен­но ней­траль­ны, индиф­фе­рент­ны к ее пси­хи­че­ской струк­ту­ре и при­над­ле­жат к раз­ря­ду чистей­ших слу­чай­но­стей, с рав­ным успе­хом могу­щих быть и совер­шен­но дру­ги­ми, даже пря­мо про­ти­во­по­лож­ны­ми, абсо­лют­но ниче­го не меняя в лич­но­сти по суще­ству.

С этой точ­ки зре­ния оди­на­ко­во важ­ны все осо­бен­но­сти инди­ви­да. А если важ­но все, зна­чит, ничто не важ­но. И те чер­ты лич­но­сти, ска­жем, Моцар­та, кото­рые сде­ла­ли его имен­но Моцар­том, ока­зы­ва­ют­ся в одном ряду с таки­ми осо­бен­но­стя­ми его нату­ры, кото­рые при­су­щи и дру­гим инди­ви­дам, может быть, даже общи ему с Салье­ри, к при­ме­ру, при­выч­ка пить по утрам кофе, а не чай, а по вече­рам — шам­пан­ское вме­сто бур­гунд­ско­го. Мог­ло быть и наобо­рот.

Лег­ко допу­стить, что А.С. Пуш­кин мог вло­жить в уста сво­е­го героя и такую фра­зу: «Отку­по­ри бур­гунд­ско­го бутыл­ку иль пере­чти “Женить­бу Фига­ро”…», — а вот вари­ант вро­де: «Отку­по­ри шам­пан­ско­го бутыл­ку или вчи­тай­ся в «Испо­ведь» Рус­со» — вряд ли. Пер­вое с обра­зом лич­но­сти Салье­ри вяжет­ся, а вто­рое — нет. Дело в том, что в одних инди­ви­ду­аль­ных осо­бен­но­стях чело­ве­ка выра­жа­ет­ся, про­яв­ля­ет­ся его лич­ность, а в дру­гих выра­жа­ет себя все что угод­но — тон­чай­шие осо­бен­но­сти био­хи­мии его орга­низ­ма, мода века, про­сто при­чу­ды вку­са, толь­ко не лич­ность.

Нель­зя науч­но иссле­до­вать лич­ность, не имея чет­ко­го кри­те­рия для раз­ли­че­ния тех инди­ви­ду­аль­ных осо­бен­но­стей чело­ве­ка, кото­рые харак­те­ри­зу­ют его как лич­ность, от таких (может быть, даже кри­ча­щих и преж­де все­го бро­са­ю­щих­ся в гла­за), кото­рые ни малей­ше­го отно­ше­ния к его лич­но­сти не име­ют и могут быть заме­не­ны на обрат­ные с такой же лег­ко­стью, как фасон пиджа­ка или при­чес­ка.

Быва­ют в жиз­ни даже такие ситу­а­ции, когда уси­лия чело­ве­ка направ­ле­ны на то, что­бы под мас­кой, наиг­ран­ной позой, исполь­зуя взя­тые напро­кат внеш­ние штам­пы или набор обще­при­ня­тых стан­дар­тов, спря­тать свою под­лин­ную лич­ность. Доста­точ­но вспом­нить героя широ­ко извест­но­го теле­ви­зи­он­но­го филь­ма — Штир­ли­ца.

А быва­ет и так, что мас­ка при­кле­и­ва­ет­ся к лицу чело­ве­ка настоль­ко проч­но, что он уже не в силах содрать ее. И тогда мас­ка начи­на­ет заме­нять ему соб­ствен­ную лич­ность (если, разу­ме­ет­ся, тако­вая была), а преж­няя лич­ность поти­хонь­ку атро­фи­ру­ет­ся за нена­доб­но­стью, пре­вра­ща­ет­ся в при­зрак вос­по­ми­на­ния, в само­об­ман. Эту ситу­а­цию, кото­рая со сто­ро­ны может пока­зать­ся даже коми­че­ской, но все­гда тра­ги­че­ски-невы­но­си­ма для само­го чело­ве­ка с «чужим» и непод­власт­ным ему «лицом», весь­ма нагляд­но пред­ста­ви­ли людям Мар­сель Мар­со и Чар­ли Чап­лин, Кобо Абэ и Берг­ман.

А если жизнь все-таки с чело­ве­ка эту мас­ку сорвет, то образ воз­ни­ка­ет еще более кош­мар­ный: мас­ка сорва­на, а под нею и за нею соб­ствен­но­го лица уже вооб­ще нет. Чело­век без лица, как часы без стре­лок, — бес­фор­мен­ная мас­са, био­хи­мия пло­ти. Зре­ли­ще тем более страш­ное, что иллю­зия нали­чия лич­но­сти — инди­ви­ду­аль­но-непо­вто­ри­мое само­чув­ствие этой пло­ти — не толь­ко пол­но­стью сохра­ня­ет­ся, но и ста­но­вит­ся болез­нен­но гипер­тро­фи­ро­ван­ным. Это ситу­а­ция абсо­лют­но­го оди­но­че­ства сре­ди тол­пы, сход­ная с той, в какую попа­да­ют герои берг­ма­нов­ско­го «Мол­ча­ния», люди, при­е­хав­шие в чужой город, где никто не пони­ма­ет их род­но­го язы­ка, где они нико­му не в состо­я­нии пове­дать самых про­стых вещей, где нико­му нет ника­ко­го дела до их лич­но­сти, ибо никто ее про­сто не видит, не слы­шит, не ощу­ща­ет. Пото­му ли, что отсут­ству­ют вза­и­мо­по­нят­ные сред­ства обще­ния лич­но­сти с лич­но­стью? Или пото­му, что ника­кой лич­но­сти ни с той ни с дру­гой сто­ро­ны тут уже и нет?

И вот то, что еще сохра­ни­лось здесь от лич­но­сти, начи­на­ет урод­ли­во иска­жать­ся, как в зер­ка­лах ком­на­ты сме­ха, как в кош­мар­ном сно­ви­де­нии, а сфе­ра само­ощу­ще­ния пре­вра­ща­ет­ся в сре­до­то­чие боли оди­но­че­ства, боли «лич­но­сти», кото­рая ни для кого дру­го­го, кро­ме самой себя, не суще­ству­ет. Боль, кото­рую она испы­ты­ва­ет, — это боль зажи­во похо­ро­нен­но­го.

А суще­ству­ет ли в такой ситу­а­ции лич­ность, хотя бы внут­ри себя? Толь­ко в виде сре­до­то­чия соб­ствен­но­го стра­да­ния — стра­да­ния лич­но­сти, утра­тив­шей самое себя. И то до поры до вре­ме­ни, до той точ­ки, где стра­да­ние ста­но­вит­ся уже и физи­че­ски невы­но­си­мым. И тогда — само­убий­ство. Сюжет, обсо­сан­ный тыся­чи раз и экзи­стен­ци­аль­ной бел­ле­три­сти­кой, и экзи­стен­ци­а­лист­ской пси­хо­ло­ги­ей.

Имен­но такой «лич­но­стью» и эти­кой такой «лич­но­сти» экзи­стен­ци­а­ли­сты хоте­ли бы «допол­нить» марк­сизм.

Лич­ность, утра­тив­шая самое себя, — это инди­вид, утра­тив­ший все лич­ност­ные, то есть соци­аль­но-чело­ве­че­ские свя­зи с дру­ги­ми инди­ви­да­ми, это «ансамбль», все свя­зи меж­ду участ­ни­ка­ми кое­го пре­рва­ны и тор­чат во все сто­ро­ны, как болез­нен­но кро­во­то­ча­щие обрыв­ки. Не при­хо­дит­ся бла­го­да­рить за такое «допол­не­ние».

Марк­сист­ско-ленин­ское пони­ма­ние лич­но­сти тре­бу­ет совсем ино­го выхо­да из подоб­ной ситу­а­ции — вос­ста­нов­ле­ния всей пол­но­ты лич­ност­ных, обще­ствен­но-чело­ве­че­ских, отно­ше­ний чело­ве­ка к чело­ве­ку. Вос­ста­нов­ле­ния отно­ше­ний, кото­рые опо­сред­ство­ва­ны «веща­ми», сохра­ня­ю­щи­ми чело­ве­че­ски-лич­ност­ный харак­тер, в том чис­ле и таки­ми, как сло­ва. Те самые сло­ва, кото­рые в извест­ных усло­ви­ях ста­но­вят­ся пре­гра­дой для вза­и­мо­по­ни­ма­ния, вме­сто того что­бы быть посред­ни­ком, фор­мой выра­же­ния лич­но­сти во всем ее непо­вто­ри­мом свое­об­ра­зии, фор­мой чело­ве­че­ско­го обще­ния, фор­мой «налич­но­го бытия чело­ве­ка для дру­го­го чело­ве­ка».

В кон­це кон­цов, все­гда мож­но опре­де­лить, име­ем ли мы дело со сло­во­изъ­яв­ле­ни­ем лич­но­сти или же толь­ко с про­из­не­се­ни­ем штам­по­ван­ных сло­во­со­че­та­ний, в кото­рых свое «Я» гово­ря­щий никак не выра­жа­ет, то есть с актом, в кото­ром «лич­ность» с успе­хом может быть заме­не­на зву­ко­вос­про­из­во­дя­щим устрой­ством. В любом слу­чае, даже если такое устрой­ство может пере­став­лять сло­ва и фра­зы, ста­вить их в необыч­ный поря­док и связь, созда­вая тем самым иллю­зию инди­ви­ду­аль­ной непо­вто­ри­мо­сти речи, инди­ви­ду­аль­ной непо­вто­ри­мо­сти сло­во­со­че­та­ний, все­гда мож­но обна­ру­жить хит­рое или нехит­рое пра­ви­ло, «алго­ритм» созда­ния этой иллю­зии. «Игру без пра­вил» спо­соб­на осу­ществ­лять толь­ко чело­ве­че­ская инди­ви­ду­аль­ность, то есть лич­ность.

Экзи­стен­ци­а­ли­сты изоб­ра­жа­ют дело так, буд­то «лич­ност­ное» («экзи­стен­ци­аль­ное») в чело­ве­ке — это тот оста­ток, кото­рый полу­ча­ет­ся за выче­том всех без исклю­че­ния соци­аль­ных («инсти­ту­ци­о­наль­ных») форм суще­ство­ва­ния чело­ве­ка и форм выра­же­ния тако­го суще­ство­ва­ния. А соци­аль­ные фор­мы чело­ве­че­ской жиз­не­де­я­тель­но­сти тре­ти­ру­ют­ся ими как чуж­дые лич­но­сти (как «отчуж­ден­ные» от нее) без­ли­кие штам­пы, стан­дар­ты, сте­рео­ти­пы, как извеч­но враж­деб­ные лич­но­сти силы. Лич­ность в экзи­стен­ци­аль­ном пони­ма­нии — это то, что прин­ци­пи­аль­но невы­ра­зи­мо в сколь угод­но хит­ро­ум­ном соче­та­нии «соци­аль­ных сте­рео­ти­пов» (будь то сте­рео­ти­пы пове­де­ния, язы­ка или само­чув­ствия), мисти­че­ски-неуло­ви­мое «нечто», рав­ное «ничто», «небы­тию», смер­ти в ее обри­со­ван­ном выше виде. Такое пони­ма­ние лич­но­сти есть, одна­ко, не что иное, как выра­жен­ное на фило­соф­ском язы­ке чест­ное само­при­зна­ние инди­ви­ду­аль­но­сти вполне опре­де­лен­но­го исто­ри­че­ско­го типа. А имен­но — той инди­ви­ду­аль­но­сти, для кото­рой соци­аль­ный строй ее вза­и­мо­от­но­ше­ний с дру­ги­ми инди­ви­ду­аль­но­стя­ми наглу­хо закры­ва­ет воз­мож­ность про­яв­лять себя, свою непо­вто­ри­мость в реаль­ном соци­аль­ном дей­ствии, в сфе­ре реаль­ных вза­и­мо­от­но­ше­ний с дру­ги­ми людь­ми.

Инди­ви­ду­аль­ность, лишен­ная воз­мож­но­сти про­яв­лять себя в дей­стви­тель­но важ­ных, зна­чи­мых не толь­ко для нее одной, а и для дру­го­го (для дру­гих, для всех) дей­стви­ях, посколь­ку фор­мы таких дей­ствий зара­нее зада­ны ей, риту­а­ли­зи­ро­ва­ны и охра­ня­ют­ся всей мощью соци­аль­ных меха­низ­мов, поне­во­ле начи­на­ет искать выхо­да для себя в пустя­ках, в ниче­го не зна­ча­щих (для дру­го­го, для всех) при­чу­дах, в стран­но­стях. И чем мень­ше дей­стви­тель­но инди­ви­ду­аль­но­го, зара­нее не заштам­по­ван­но­го отно­ше­ния к дей­стви­тель­но серьез­ным, соци­аль­но зна­чи­мым вещам доз­во­ля­ет­ся ей про­яв­лять, тем боль­ше она хоро­хо­рит­ся сво­ей «непо­вто­ри­мо­стью» в мело­чах, в ерун­де, в курьез­ных осо­бен­но­стях: в сло­вах, в одеж­де, в мане­рах, в мими­ке, при­зван­ных лишь скрыть (и от дру­гих и преж­де все­го от себя самой) отсут­ствие лич­но­сти (инди­ви­ду­аль­но­сти) в глав­ном, в реша­ю­щем — в соци­аль­но зна­чи­мых пара­мет­рах. Ины­ми сло­ва­ми, тут инди­ви­ду­аль­ность ста­но­вит­ся лишь мас­кой, за кото­рой на деле уме­ло скры­ва­ет­ся набор чрез­вы­чай­но общих штам­пов, сте­рео­ти­пов, без­лич­ных алго­рит­мов пове­де­ния и речи, дел, и слов.

И наобо­рот, дей­стви­тель­ная лич­ность обна­ру­жи­ва­ет себя тогда и там, когда и где инди­вид в сво­их дей­стви­ях и про­дук­те сво­их дей­ствий вдруг про­из­во­дит резуль­тат, всех дру­гих инди­ви­дов вол­ну­ю­щий, всех дру­гих каса­ю­щий­ся, всем дру­гим близ­кий и понят­ный, коро­че — все­об­щий резуль­тат, все­об­щий эффект. Пла­тон или Евклид, Нью­тон или Спи­но­за, Бет­хо­вен или Напо­ле­он, Робес­пьер или Мике­лан­дже­ло, Чер­ны­шев­ский или Тол­стой — это лич­но­сти, кото­рых ни с кем дру­гим не спу­та­ешь, в кото­рых скон­цен­три­ро­ва­но, как в фоку­се, соци­аль­но зна­чи­мое (то есть зна­чи­мое для дру­гих) дело их жиз­ни, лома­ю­щее кос­ные штам­пы, с кото­ры­ми дру­гие люди свык­лись, несмот­ря на то что эти штам­пы уже уста­ре­ли, ста­ли тес­ны для новых, испод­воль созре­ва­ю­щих форм отно­ше­ний чело­ве­ка к чело­ве­ку. Поэто­му под­лин­ная лич­ность, утвер­жда­ю­щая себя со всей при­су­щей ей энер­ги­ей и волей, и ста­но­вит­ся воз­мож­ной лишь там, где нали­цо назрев­шая необ­хо­ди­мость ста­рые сте­рео­ти­пы жиз­ни ломать, лишь там, где кон­чил­ся пери­од застоя, гос­под­ства кос­ных штам­пов и наста­ла пора рево­лю­ци­он­но­го твор­че­ства, лишь там, где воз­ни­ка­ют и утвер­жда­ют себя новые фор­мы отно­ше­ний чело­ве­ка к чело­ве­ку, чело­ве­ка к само­му себе.

Мас­штаб лич­но­сти чело­ве­ка изме­ря­ет­ся толь­ко мас­шта­бом тех реаль­ных задач, в ходе реше­ния кото­рых она и воз­ни­ка­ет, и оформ­ля­ет­ся в сво­ей опре­де­лен­но­сти, и раз­во­ра­чи­ва­ет­ся в делах, вол­ну­ю­щих и инте­ре­су­ю­щих не толь­ко соб­ствен­ную пер­со­ну, а и мно­гих дру­гих людей. Чем шире круг этих людей, тем зна­чи­тель­нее лич­ность, а чем зна­чи­тель­нее лич­ность, тем боль­ше у нее дру­зей и вра­гов, тем мень­ше рав­но­душ­ных, для кото­рых само ее суще­ство­ва­ние без­раз­лич­но, для кото­рых она попро­сту не суще­ству­ет.

Поэто­му сила лич­но­сти — это все­гда инди­ви­ду­аль­но выра­жен­ная сила того кол­лек­ти­ва, того «ансам­бля» инди­ви­дов, кото­рый в ней иде­аль­но пред­став­лен, сила инди­ви­ду­а­ли­зи­ро­ван­ной все­общ­но­сти устрем­ле­ний, потреб­но­стей, целей, ею руко­во­дя­щих. Это сила исто­ри­че­ски нако­пив­шей­ся энер­гии мно­же­ства инди­ви­дов, скон­цен­три­ро­ван­ная в ней, как в фоку­се, и пото­му спо­соб­ная сло­мать сопро­тив­ле­ние исто­ри­че­ски изжив­ших себя форм отно­ше­ний чело­ве­ка к чело­ве­ку, про­ти­во­дей­ствие кос­ных штам­пов, сте­рео­ти­пов мыш­ле­ния и дей­ствия, ско­вы­ва­ю­щих ини­ци­а­ти­ву и энер­гию людей.

Лич­ность тем зна­чи­тель­нее, чем пол­нее и шире пред­став­ле­на в ней — в ее делах, в ее сло­вах, в поступ­ках — кол­лек­тив­но-все­об­щая, а вовсе не сугу­бо инди­ви­ду­аль­ная ее непо­вто­ри­мость. Непо­вто­ри­мость под­лин­ной лич­но­сти состо­ит имен­но в том, что она по-сво­е­му откры­ва­ет нечто новое для всех, луч­ше дру­гих и пол­нее дру­гих выра­жая «суть» всех дру­гих людей, сво­и­ми дела­ми раз­дви­гая рам­ки налич­ных воз­мож­но­стей, откры­вая для всех то, чего они еще не зна­ют, не уме­ют, не пони­ма­ют. Ее непо­вто­ри­мость не в том, что­бы во что бы то ни ста­ло выпя­чи­вать свою инди­ви­ду­аль­ную осо­бен­ность, свою «непо­хо­жесть» на дру­гих, свою «дур­ную инди­ви­ду­аль­ность», а в том и толь­ко в том, что, впер­вые созда­вая (откры­вая) новое все­об­щее, она высту­па­ет как инди­ви­ду­аль­но выра­жен­ное все­об­щее.

Под­лин­ная инди­ви­ду­аль­ность — лич­ность — пото­му и про­яв­ля­ет­ся не в манер­ни­ча­нье, а в уме­нии делать то, что уме­ют делать все дру­гие, но луч­ше всех, зада­вая всем новый эта­лон рабо­ты. Она рож­да­ет­ся все­гда на перед­нем крае раз­ви­тия все­об­щей куль­ту­ры, в созда­нии тако­го про­дук­та, кото­рый ста­но­вит­ся досто­я­ни­ем всех, а пото­му и не уми­ра­ет вме­сте со сво­им «орга­ни­че­ским телом».

С этим же свя­за­на и дав­но уста­нов­лен­ная в фило­со­фии и пси­хо­ло­гии сино­ни­мич­ность «лич­но­сти» и «сво­бо­ды». Сво­бо­ды не в обы­ва­тель­ском смыс­ле (в смыс­ле упря­мо­го стрем­ле­ния делать то, что «мне жела­ет­ся»), а в смыс­ле раз­ви­той спо­соб­но­сти пре­одо­ле­вать пре­пят­ствия, каза­лось бы, неодо­ли­мые, в спо­соб­но­сти пре­одо­ле­вать их лег­ко, изящ­но, арти­стич­но, а зна­чит, в спо­соб­но­сти каж­дый раз дей­ство­вать не толь­ко соглас­но уже извест­ным эта­ло­нам, сте­рео­ти­пам, алго­рит­мам, но и каж­дый раз инди­ви­ду­аль­но варьи­ро­вать все­об­щие спо­со­бы дей­ствия при­ме­ни­тель­но к инди­ви­ду­аль­но-непо­вто­ри­мым ситу­а­ци­ям, осо­бен­но­стям мате­ри­а­ла.

Пото­му-то лич­ность и есть лишь там, где есть сво­бо­да. Сво­бо­да под­лин­ная, а не мни­мая, сво­бо­да дей­стви­тель­но­го раз­вер­ты­ва­ния чело­ве­ка в реаль­ных делах, во вза­и­мо­от­но­ше­ни­ях с дру­ги­ми людь­ми, а не в само­мне­нии, не в удо­воль­ствии ощу­ще­ния сво­ей мни­мой непо­вто­ри­мо­сти.

Пото­му-то лич­ность не толь­ко воз­ни­ка­ет, но и сохра­ня­ет себя лишь в посто­ян­ном рас­ши­ре­нии сво­ей актив­но­сти, в рас­ши­ре­нии сфе­ры сво­их вза­и­мо­от­но­ше­ний с дру­ги­ми людь­ми и веща­ми, эти отно­ше­ния опо­сред­ству­ю­щи­ми. Там же, где одна­жды най­ден­ные, одна­жды заво­е­ван­ные, одна­жды достиг­ну­тые спо­со­бы жиз­не­де­я­тель­но­сти начи­на­ют пре­вра­щать­ся в оче­ред­ные штам­пы-сте­рео­ти­пы, в непре­ре­ка­е­мые и дог­ма­ти­че­ски зафик­си­ро­ван­ные мерт­вые кано­ны, лич­ность уми­ра­ет зажи­во: неза­мет­но для себя она тоже пре­вра­ща­ет­ся мед­лен­но или быст­ро в набор таких шаб­ло­нов, лишь слег­ка варьи­ру­е­мых в незна­чи­тель­ных дета­лях. И тогда она, рано или позд­но, пере­ста­ет инте­ре­со­вать и вол­но­вать дру­го­го чело­ве­ка, всех дру­гих людей, пре­вра­ща­ясь в нечто повто­ря­ю­ще­е­ся и при­выч­ное, в нечто обыч­ное, а в кон­це кон­цов и в нечто надо­ев­шее, в нечто для дру­го­го чело­ве­ка без­раз­лич­ное, в нечто без­лич­ное — в живой труп. Пси­хи­че­ская (лич­ност­ная) смерть неред­ко насту­па­ет в силу это­го гораз­до рань­ше физи­че­ской кон­чи­ны чело­ве­ка, а быв­шая лич­ность, сде­лав­ша­я­ся непо­движ­ной муми­ей, может при­не­сти людям горя даже боль­ше, чем его нату­раль­ная смерть.

Под­лин­ная же, живая лич­ность все­гда при­но­сит людям есте­ствен­ную радость. И преж­де все­го пото­му, что, созда­вая то, что нуж­но и инте­рес­но всем, она дела­ет это талант­ли­вее, лег­че, сво­бод­нее и арти­стич­нее, чем это сумел бы сде­лать кто-то дру­гой, волею слу­чая ока­зав­ший­ся на ее месте. Тай­на под­лин­ной, а не мни­мой ори­ги­наль­но­сти, яркой чело­ве­че­ской инди­ви­ду­аль­но­сти заклю­ча­ет­ся имен­но в этом. Вот поче­му меж­ду «лич­но­стью» и «талан­том» тоже пра­во­мер­но поста­вить знак равен­ства, знак тож­де­ства.

По той же при­чине ухо­дя­щие, реак­ци­он­ные соци­аль­ные силы спо­соб­ны порож­дать доста­точ­но яркие фигу­ры, лич­но­стей, вро­де Рузвель­та или Чер­чил­ля, лишь постоль­ку, посколь­ку они еще явля­ют­ся сила­ми, то есть сохра­ня­ют извест­ное вли­я­ние в обще­стве. Но чем даль­ше, тем более пред­став­ля­ю­щие эти силы лич­но­сти мель­ча­ют, так что и «личностями»-то их назы­вать ста­но­вит­ся все труд­нее и труд­нее.

Под­лин­ную же высо­кую и непре­хо­дя­щую радость людям при­но­сит лич­ность, оли­це­тво­ря­ю­щая силы про­грес­са, ибо смысл его как раз и состо­ит в рас­ши­ре­нии сфе­ры твор­че­ской дея­тель­но­сти каж­до­го чело­ве­ка, а не в сохра­не­нии ее гра­ниц в пре­де­лах при­ви­ле­гии немно­гих «избран­ных». Его смысл — в пре­вра­ще­нии каж­до­го живо­го чело­ве­ка в лич­ность, в актив­но­го дея­те­ля, инте­рес­но­го и важ­но­го для дру­гих, для всех, а не толь­ко для само­го себя и бли­жай­ших род­ствен­ни­ков.

Имен­но на этом пути, а вовсе не в физио­ло­гии моз­га, не в «непо­вто­ри­мо­сти» струк­тур инди­ви­ду­аль­но­го тела, рав­но как и не в нед­рах мисти­че­ски неуло­ви­мой мона­ды-экзи­стен­ции (кото­рая и есть не более как фило­со­фи­че­ски-бел­ле­три­сти­че­ский псев­до­ним мор­фо­фи­зио­ло­ги­че­ской уни­каль­но­сти еди­нич­но­го моз­га), и надо искать ответ на вопрос: «Что же такое лич­ность и отку­да она берет­ся?»

Хоти­те, что­бы чело­век стал лич­но­стью? Тогда поставь­те его с само­го нача­ла — с дет­ства — в такие вза­и­мо­от­но­ше­ния с дру­гим чело­ве­ком (со все­ми дру­ги­ми людь­ми), внут­ри кото­рых он не толь­ко мог бы, но и вынуж­ден был стать лич­но­стью. Сумей­те орга­ни­зо­вать весь строй его вза­и­мо­от­но­ше­ний с людь­ми так, что­бы он умел делать все то, что дела­ют они, но толь­ко луч­ше.

Конеч­но же все делать луч­ше всех нель­зя. Да и не нуж­но. Доста­точ­но делать это на том — пусть и неболь­шом — участ­ке обще­го (в смыс­ле кол­лек­тив­но осу­ществ­ля­е­мо­го, сов­мест­но­го, соци­аль­но­го) дела, кото­рый сам чело­век себе по зре­лом раз­мыш­ле­нии выбрал, будучи под­го­тов­лен к ответ­ствен­ней­ше­му акту сво­бод­но­го выбо­ра все­сто­рон­ним обра­зо­ва­ни­ем.

Имен­но все­сто­рон­нее, гар­мо­ни­че­ское (а не урод­ли­во-одно­бо­кое) раз­ви­тие каж­до­го чело­ве­ка и явля­ет­ся глав­ным усло­ви­ем рож­де­ния лич­но­сти, уме­ю­щей само­сто­я­тель­но опре­де­лять пути сво­ей жиз­ни, свое место в ней, свое дело, инте­рес­ное и важ­ное для всех, в том чис­ле и для него само­го.

Вот и надо забо­тить­ся о том, что­бы постро­ить такую систе­му вза­и­мо­от­но­ше­ний меж­ду людь­ми (реаль­ных, соци­аль­ных вза­и­мо­от­но­ше­ний), кото­рая поз­во­лит пре­вра­тить каж­до­го живо­го чело­ве­ка в лич­ность.

Примечания

[1] См.: Маркс К., Энгельс Ф. Сочи­не­ния, т. 42, с. 265.

[2] Там же, с. 123.

[3] Пав­лов И.П. Два­дца­ти­лет­ний опыт объ­ек­тив­но­го изу­че­ния выс­шей нерв­ной дея­тель­но­сти (пове­де­ния) живот­ных. Услов­ные рефлек­сы. Москва, 1951, с. 198.

[4] Там же.

Scroll to top